Часть 2

Люк Тандертанка с грохотом захлопнулся, отсекая внешний мир. Внутри воцарилась оглушающая тишина, нарушаемая только монотонным гулом двигателей и шипением гидравлики.  Мамм-Ра сидел на узком, холодном сиденье в самом центре тесного отсека, зажатый со всех сторон своими врагами. Он пытался держать спину прямо, изображая остатки высокомерия, но его тело предавало его с потрясающей ясностью. Маленькие, грязные ручки, лежавшие на коленях, мелко и беспорядочно дрожали. Он судорожно сжимал и разжимал пальцы, впиваясь в грубую ткань своего истлевшего красного плаща, пытаясь хоть как-то унять эту предательскую дрожь. Сердце колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Его взгляд, острый и панический, лихорадочно метался по отсеку, выхватывая детали, следя за каждым движением. Он перебегал от одной грозной фигуры к другой, подмечая всё: блеск металла, ненавидящие или холодно-оценивающие взгляды, напряжённые позы. Лайон-О грузно уселся на сиденье прямо напротив, всего в нескольких шагах. Он наклонился вперед, уперевшись локтями в колени, закрыв собой всё пространство перед мальчиком. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, впивался в Мамм-Ра, словно физически пригвождая его к месту. В этих изумрудных глазах бушевала сдерживаемая буря. Его собственные руки, лежавшие на коленях, были сцеплены в замок, и большие пальцы нервно, с нажимом постукивали друг о друга. Позади мальчика, прислонившись к косяку двери, стоял Тайгра. Он не кричал. Он даже не смотрел на маленькую фигуру. Он уставился куда-то в стену, но его могучие плечи поднимались и опускались в такт яростному, почти звериному сопению. Казалось, еще чуть-чуть, и из его ноздрей пойдет пар. Каждый выдох был похож на подавленный рык. Мамм-Ра чувствовал его присутствие кожей — это тяжелое, сердитое дыхание будто было направлено ему в спину.  Рядом с ним, чуть в стороне, стояла Читара. Её поза была спокойной, но взгляд — аналитическим, изучающим, будто она пыталась разгадать сложнейшее уравнение, сидящее напротив её короля. У штурвала, спиной ко всем, сидел Пантро. Он что-то недовольно бубнил себе под нос, постукивая протезами по приборам и проверяя датчики с таким видом, словно они лично его чем-то обидели.  На ящиках сбоку устроились близнецы. Вилли Кит смотрела на мальчика с неподдельным, почти болезненным интересом и тревогой, её пальцы нервно перебирали флейту. Вилли Кэт, напротив, вальяжно развалился, подбрасывая в лапе какой-то пестрый фрукт. Он, прищурившись, смотрел на Мамм-Ра с язвительной усмешкой. Потом, не меняя выражения, с громким, сочным хрустом откусил. Мамм-Ра, до этого старавшийся избегать его взгляда, вздрогнул всем телом от неожиданного звука в гробовой тишине. Лайон о на это лишь холодно усмехнулся.  — Ну что, — его голос, тихий и чёткий, разрезал тишину. — Где она? Твоя сила? Что-то я её больше не вижу. Мальчик заставил себя поднять взгляд, пытаясь вложить в него былое презрение. — Она… она вернётся. Вы рано радуетесь.  — Вернётся, — Лайон-о повторил с преувеличенной задумчивостью, кивнув. — Возможно. А может, и нет. Забавно, да? Как всё перевернулось. Ты, заставлявший трепетать целые миры, теперь сам дрожишь, как осиновый лист. Чувствуешь, как земля уходит из-под ног, Мамм-Ра? Не в переносном смысле. В самом что ни на есть прямом. Ты больше не хозяин. Ты — пленник. — Пленник, — выпалил мальчик, передразнивая его в ответ, с ядовитой, надтреснутой ноткой в голосе. —  Сентиментальные идиоты! Вы просто не можете меня убить! Всё это ваш глупый кодекс… Вы… вы вообще ничего не можете сделать! Я верну себе силу, рано или поздно, и тогда… — Молчи. Ты ничего не сделаешь. — Лайон-О перебил его,  и его голос стал низким, насыщенным сдержанной яростью, словно далёкий гром перед бурей. Он медленно выпрямился, смотря на мальчика сверху вниз. — Кажется, ты до сих пор не осознал во что вляпался. Может, мы и не станем тебя убивать. В отличие от тебя, у нас то есть принципы. Но это единственная уступка, которую ты от нас получишь. Он снова наклонился, и теперь их глаза были на одном уровне. В изумрудных глазах льва бушевал настоящий шторм — ненависть, презрение и жгучее торжество. — Ты больше не Повелитель Тьмы. Ты — ребёнок. Маленький, злобный и жалкий. Вся твоя древняя мощь, все твои тысячелетия ужаса — испарились. От них ничего не осталось. И теперь твоя жалкая жизнь, каждый твой вдох, зависит от этих «сентиментальных идиотов». Мамм-Ра инстинктивно вжался в сиденье. Ледяная волна страха смыла злость, оставив лишь ужас и осознание безвыходности. Он уставился на льва, сжав губы до белизны.  — И если у тебя осталась хоть капля того ума, что когда-то строил козни, — Лайон-О продолжил, его голос стал тише, — ты будешь сидеть смирно. Будь паинькой. Потому что если ты посмеешь пискнуть, взглянуть косо или просто подумать о чём-то дурном… — он прищурился. В его взгляде читалось обещание неминуемой расплаты. — О, поверь мне. Ты пожалеешь об этом.  Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и глубоко, с наслаждением выдохнул. Удовлетворение, растекшееся по его лицу, было тяжелым и мрачным — удовлетворение хищника, наконец-то вонзившего клыки в горло своего заклятого врага.  Мамм-Ра на это ничего не ответил.В его груди бушевал ураган из ярости, унижения и всепоглощающего, такого ненавистного ему, детского страха. Он мог только сжать челюсти до боли. Тишина, последовавшая за словами Лайон-О, была иной — все еще тяжёлой, но еще и…удовлетворённой. Тайгра медленно оторвался от стены. Его яростное сопение прекратилось. Вместо него раздалось короткое, низкое фырканье.  — Ну наконец-то, — прохрипел он, его взгляд, горящий холодным торжеством, скользнул по сжавшемуся в углу Мамм-Ра. — С этого и надо было начинать. Без лишних слов, с видом человека, который только что увидел, как совершается долгожданное правосудие, он грузно прошёл мимо Лайон-О вглубь отсека, бросив на брата быстрый, тяжёлый взгляд. Читара, следуя за ним, на мгновение задержалась и мягко, но твёрдо положила руку на плечо Лайон-О — короткий, безмолвный жест поддержки. Когда их взгляды от него отвлеклись, Мамм-Ра совершил последнее, что мог. Мальчик поджал ноги, подтянув колени к груди, и уткнулся в них щекой, отвернувшись. Он плотнее завернулся в свой истлевший плащ. Он не видел больше их лиц. Он чувствовал только леденящий холод неизвестности и всепоглощающий, детский ужас от того, что его великая, страшная история закончилась вот так: не в огне и ярости, а в тихом, унизительном трепете в углу вражеской машины.