Глава 3. Грехи отцов падут на сыновей

____________________________ Иллюстрации к третьей главе: https://ibb.co/x8gWfq6F https://ibb.co/MxsWRn9g https://ibb.co/gMqpsKjh https://ibb.co/chSPpjzc https://ibb.co/9kxszkg5 https://ibb.co/V0JW4qsK https://ibb.co/xqcyPrSs https://ibb.co/SYznYYg ____________________________

Глава 3. Грехи отцов падут на сыновей

Октябрь, 2002 год. Большой стол в Главном зале Малфой-Мэнора был накрыт с безупречным вкусом: белоснежная скатерть, серебро с фамильным гербом, чай в фарфоровых чашках и миниатюрных чайничках, которые Нарцисса заказывала во Франции ещё до войны. Воздух был прохладным — эта осень выдалась влажной, жёлтые листья утопали в каплях дождя, в камине пылал огонь, но в зале не чувствовалось тепла. Хотя обстановка здесь была довольно накалённой. Гермиона сидела прямо, с лёгкой улыбкой. На ней было шерстяное пепельно-розовое платье с длинными рукавами, она тщательно выбирала этот наряд: невинный, уютный, девичий, с закрытым воротом — чтобы не было видно, как Люциус оставил след от зубов чуть ниже ключицы. Свести его магией она не успела — всё произошло за пятнадцать минут до завтрака. — Доброе утро, — сказала Гермиона спокойно, наливая себе чай. Голос её звучал почти дружелюбно. — Как спалось? Нарцисса подняла взгляд. На её лице было всё то, что она так старательно не высказывала вслух: усталость, брезгливость, сдерживаемое раздражение, и Авада Кедавра, которая так и хотела сорваться с губ. — Прекрасно, — отозвалась она холодно. — Сегодняшняя ночь была особенно… тёплой. Гермиона чуть наклонилась вперёд: — Правда? Как интересно. Я тоже не мёрзла. Люциус резко отложил газету. — Драко, — он поспешил сменить тему, — ты всё ещё не забрал ту книгу, что я давал почитать Поттеру? «Высшая легилименция и основы ментальных атак». Она мне нужна. Вы вчера виделись на собрании Совета? Ты вернулся поздно. — Нет, отец. Прости. Совсем вылетело из головы, собрание затянулось до глубокой ночи. Я сегодня напомню ему. — У вас снова собрание? — Нет. Но Поттер… он должен сегодня быть в Министерстве по… эээ… по делам Аврората. Драко был удивительно мягким этим утром — расслабленным, нежным, словно всё в мире, наконец, пришло в равновесие. Никакой усталости после затянувшегося накануне собрания в нём не ощущалось. Он повернулся к Гермионе и наклонился ближе, положив руку ей на бедро под столом: — Прости, я почти не успел тебя толком обнять вчера. После работы просто вырубился. Вернусь раньше сегодня. Обещаю. А то за весь твой отпуск мы почти не виделись. Драко улыбнулся, и это было настоящей нежностью. Гермиона накрыла его руку своей. — Всё хорошо, любовь моя. Ты не виноват, что Министерство опять отказалось дать нам отпуск одновременно. Будто бы без нас рухнет весь отдел. Она сделала паузу. Улыбнулась, взглянув на Люциуса, как бы мимоходом. — К тому же, я всегда найду чем себя занять в твоё отсутствие. Здесь такая прекрасная библиотека. Тишина. Люциус медленно потянулся за бокалом с апельсиновым соком. — Да, в нашей библиотеке действительно можно найти многое, — наконец произнёс он. — Зависит, разумеется, от того, что именно ты ищешь. — Правду, — улыбнулась Гермиона, откусив тост, — особенно ту, что хорошо спрятана. Нарцисса шумно поставила ложку в чашку. — Гермиона, ты просто отвратительно выглядишь сегодня. Ты здорова? — О, — Гермиона коснулась лица. — Да. Наверное, просто не выспалась. Она опустила взгляд. — Иногда ночи бывают… ну, слишком бурными. Даже если проводишь их в библиотеке. Люциус закрыл глаза на секунду, едва заметно. Его пальцы на ножке бокала побелели. Драко, как всегда, ничего не заметил. Он склонился к Гермионе и прошептал: — Ты правда выглядишь уставшей, дорогая. Сегодня вечером я устрою для тебя ванну с пеной и расслабляющими чарами. Хочешь? — Очень, — прошептала Гермиона в ответ. — Только если ты сам будешь пеной. Драко засмеялся. — Обязательно. И растворюсь вокруг тебя. Нарцисса резко встала, едва не опрокинув стул. — Простите. Я совсем забыла, мне нужно срочно отправить письмо. — О, — произнесла Гермиона, делая глоток чая и пряча в чашке хищную улыбку, — тогда не смеем задерживать. А то на улице для сов крайне нелётная погода. Знаете ли, ветер. Письма легко теряются. Люди тоже. Нарцисса ничего не ответила. Напоследок, гневно сверкнув глазами, смерила презрительным взглядом свою невестку и вышла из зала. Драко поцеловал Гермиону в висок, ласково. — Ты сегодня такая странная. Ты точно в порядке? — Абсолютно, — ответила она, — это всё погода. И слишком длинная ночь в библиотеке. Люциус не ел. Он смотрел в чашку. Его взгляд ничего не выражал, но за холодной маской скрывалась тревога. И предчувствие катастрофы. Гермиона отпила чай. Спокойно, с наслаждением, продолжая улыбаться самой невинной из своих улыбок. Как женщина, которая только что переспала с отцом своего мужа в той самой комнате, где завтракает теперь с его семьёй. И ни у кого, кроме неё, не было аппетита.

***

Август, 2001 год Гермиона шла по длинному коридору Министерства Магии, и каждый её шаг отдавался в висках ровным гулом. Каблуки громко стучали по гладкому камню, мантия развевалась за спиной, и всё её тело дышало сосредоточенной решимостью, хотя в груди кипел ураган. Она держала спину прямо, подбородок чуть выше обычного — и никто, глядя на неё, не заподозрил бы, что внутри всё разрывается от боли и злости. В голове — вчерашний приём. Тот самый момент, когда всё, наконец, стало ясно. Люциус Малфой появился на благотворительном вечере с великолепной женщиной под руку: в серебристом платье, сияющей, как чары омоложения. Нарцисса. Идеальная жена аристократа — благородная, изящная, величественная. Он целовал Нарциссе руку — до отвращения нежно. Это был не жест вежливости, и не просто привычка. Скорее, интимный ритуал. А Нарцисса… Нарцисса улыбалась. Смотрела на Люциуса спокойно, уверенно, даже с гордостью. С выражением лица женщины, которая знает, что её любят. И что её не предают. Он наклонился к жене и что-то прошептал ей на ухо — а она рассмеялась, искренне, тепло, и прижалась к его плечу с такой женской мягкостью, будто у них действительно был брак, основанный на любви, а не на приличиях или чистоте крови. Гермиона вспомнила, как сжались её пальцы вокруг бокала в тот момент. Как она заставила себя не отвести взгляд. Как наблюдала за ними до конца, будто это было необходимое наказание для того, чтобы, наконец, «открыть глаза». И аккуратно, подкручивая вилочкой, снять лапшу с ушей. «Мы живём как соседи, Гермиона, — всплыли в памяти слова Люциуса, которые он шептал когда-то в полумраке спальни, после особенно долгой ночи. — Ты не представляешь, как давно между нами ничего не было. Я просто не могу развестись сейчас — ради Драко. Он ещё не оправился после войны.» Ложь. Аккуратная, продуманная, абсолютно бессовестная ложь. Теперь для Гермионы было очевидно: он уходил от неё — и ложился в постель к Нарциссе. А Нарцисса засыпала с ощущением идеального брака, идеальной семьи, идеального мужа. И даже не подозревала, что между этими поцелуями, этими улыбками, этими ночами — была другая женщина. Женщина, которая верила. Которая ждала. Которая терпела. «Как же ты был хорош, — думала Гермиона, проходя мимо лифта, не замечая никого вокруг. — Как убедительно ты говорил о любви. Как легко я позволила себе поверить.» Её злило даже не то, что он не разведётся. Её злило, что он даже не сомневался. Что он врал ей в глаза каждый раз прежде, чем завлечь в поцелуй. Люциус никогда не собирался менять свою жизнь. Он просто добавил её — как тайную зависимость, как запретное удовольствие, как удобную слабость. А она позволила себе стать этой слабостью. Внутри поднималось что-то новое — холодное, чёткое, пугающе ясное. Гермиона больше не была той девушкой, что плачет ночью, уткнувшись в подушку, и убеждает себя, что «ещё немного — и всё изменится». Она больше не хотела быть любовницей. И уж точно — не хотела оставаться жертвой. Гермиона остановилась на секунду, глубоко вдохнула, выпрямила спину. Лицо стало спокойным. Почти безмятежным. «Ну что ж, Люциус, — подумала она, открывая дверь своего отдела. — Ты обещал мне фамилию Малфой. Я возьму её. Только другим способом.» Гермиона вошла в отдел быстрым, точным шагом — ровно тем, каким идут люди, у которых давно всё решено. Она не обернулась на помощницу, не ответила на приветствия, ни на секунду не позволяя себе отвлечься от цели. Её взгляд был спокоен, но внутри она ощущала себя хищником, притаившимся перед охотой. В кабинете её уже ждал он. Драко Малфой стоял у стола, опираясь о край бедром, в руках — аккуратно перетянутая серебристой лентой стопка пергаментов. Серая, в тон к глазам, мантия, явно сшитая на заказ, безупречно сидела на нём, чуть распахнутая у горла, обнажая ворот белоснежной рубашки. Он словно нарочно выглядел слишком хорошо для этого утра — или просто считал, что не должно быть иначе. Он не говорил ей ни доброго дня, ни нейтрального «Утро, Грейнджер». Просто смотрел. В его взгляде не было тепла. Только ненависть. И боль. Именно поэтому Гермиона почувствовала триумф. Он уже проиграл. Драко работал с ней уже почти два года. Параллельно — не выше, не ниже, но их задачи частенько пересекались. Он возглавлял соседний благотворительный проект, от которого не веяло ни искренностью, ни состраданием. Но Малфой был эффективен. Выполнял свою работу безукоризненно. Достаточно, чтобы магическое сообщество начинало прощать былые грехи. Фамилия Малфой вновь звучала без смеси страха и отвращения, рукопожатия перестали быть натянутыми, попадались даже искренние улыбки. Малфои возвращали себе мир и положение в обществе медленно и совершенно естественно, как змеи, меняющие кожу. Драко и с ней держался официально. Холодно. Подчёркнуто сдержанно. Но Гермиона видела: каждый раз, когда он смотрел на неё, уголки губ чуть подрагивали от сдерживаемого раздражения. Каждое слово давалось как вызов. В голосе — резкость. В жестах — скрытая борьба. Он ненавидел её со школы. Слишком остро. Слишком лично. Когда-то она верила в эту ненависть. Но теперь… теперь она знала. Мужчины не смотрят с такой яростью на тех, кто им безразличен. Мужчины, которые действительно презирают женщину, не спорят с ней, не цепляются за каждую её фразу, не пытаются доказать, что она не права — они уходят. Игнорируют. Избегают. Отворачиваются. А он не избегал её. Никогда. И она знала почему. Потому что всё это время — от школьных коридоров до заседаний Министерства — он её хотел. Но не получал. И это сжирало его изнутри. Столько лет она думала, что он её ненавидит. Столько лет она не понимала элементарного. Столько лет она была наивной. Но это было до Люциуса. Люциус разрушил её, переплавил, перелил заново в новые формы. Сделал из неё женщину, которая видит, чувствует, прощупывает чужую слабость, и давит на неё, пока не вскроется нарыв. Если бы сейчас на её голову опустили Распределяющую Шляпу — та не раздумывала бы ни секунды. Слизерин. Без вариантов. Всё гриффиндорское — честность, наивность, благородство — давно сгорело дотла в постели с мужчиной, который обещал ей любовь, но так и не снял кольцо с пальца своей жены. «Ну что ж, — подумала Гермиона, исподтишка окидывая Драко взглядом. — Ты сам пойдёшь ко мне. И ты будешь молить, чтобы я не отпустила.» Она подошла ближе. Резко. Решительно. Так, как будто переступала невидимую черту — а на самом деле её никогда не было. Драко не отступил, но замер. Рука с пергаментами чуть дрогнула. Подозрение вспыхнуло на его лице — скрытый испуг, прячущийся под презрением. — Малфой, — произнесла она спокойно, глядя прямо в глаза, — хочешь, я открою тебе секрет? Драко поднял на неё взгляд, хмурый и цепкий, как у зверя, загнанного в угол, но не утратившего достоинства. Он медленно выпрямился, будто на всякий случай выпрямляя плечи, придавая себе ещё больше высоты и значимости. И всё равно — это не помогало. Потому что именно в этот момент она была сильнее. — Что опять, Грейнджер? Только не говори, что у нас снова новые правила составления отчётов. Я устал тратить силы на вашу бюрократию, — отозвался он, выговаривая её фамилию слишком чётко, с нескрываемым отвращением. Словно бы каждое это «Грейнджер» было заменой другим словам, которые ему хотелось бы сказать. Но выплюнуть презрительное «грязнокровка» он давно уже не имел права. Гермиона не ответила сразу. Она обошла стол, бросив сумку на своё место, встала ближе, чем позволяли правила приличия, и посмотрела прямо в глаза — с той самой новообретённой, выученной у Люциуса, холодной решимостью. Без колебаний. Без маски интеллигентной добродетели. — Я знаю, что ты меня хочешь. Всегда хотел. С самого начала. Гермиона сказала это ровно, как факт, без вызова, без иронии. Только уверенность, только обнажённая, режущая прямота. Она намеренно сделала это резко, внезапно, без предисловий, заставая его врасплох. Драко не отреагировал сразу. Только моргнул, слегка отшатнулся назад — почти незаметно, но Гермиона уловила это. Как будто от неё повеяло огнём и он не знал, как дышать, если она смотрит вот так. — Что ты… — он начал, но осёкся. Слишком поздно. — В Хогвартсе ты смотрел на меня, будто я оскорбление твоей крови, — продолжила она, не сводя с него взгляда. — А на самом деле… ты просто не мог понять, как какая-то грязнокровка вызывает у тебя стояк. И это бесило тебя больше всего. Драко резко выдохнул. Челюсть напряглась, скулы заострились от сдерживаемой ярости — или желания, которое он пытался задушить. Он отвернулся, сделал шаг в сторону, будто собирался выйти из кабинета — уйти, прервать этот разговор, заткнуть её, пока не стало слишком поздно. Но остановился. — Ты несёшь какой-то бред, Грейнджер, — процедил он, растягивая слова с показным равнодушием. — Не ходи больше в Отдел Тайн, они, говорят, там опять что-то не то наколдовали. Побочные эффекты, галлюцинации. Если даже такая, как ты, поверила в свою привлекательность. Он улыбался — хищно, язвительно. Но улыбка эта держалась на грани. За ней пряталась неуверенность и какое-то инстинктивное предчувствие. Гермиона сделала шаг к нему, вторгаясь в его пространство. Расстояние между ними почти исчезло — остались дюймы. Мантия Драко чуть качнулась от стремительности её движения, и он вздрогнул, из последних сил стараясь оставаться невозмутимым. — Подожди, Малфой. Это ещё был не секрет. Это был факт, — она наклонилась к его уху. — А сейчас я расскажу тебе секрет. Дыхание обожгло ему кожу, словно она выжгла это слово клеймом. Но он так и не пошевелился, не отстранился — оставался стоять слишком близко, как будто втайне хотел, чтобы она сломала его границы. — Не уверен, что мне стоит продолжать слушать эту ересь, — ответил он хрипловато, будто не своим голосом. Весь его самодовольный, надменный облик уже трещал по швам. И Гермиона, почувствовав эту неоспоримую победу, резко выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза: — А секрет в том, что я схожу по тебе с ума, Малфой. С третьего курса. Всё это время. Пауза. — И мне надоело ждать, пока ты решишься сделать первый шаг. Она не позволила себе ни улыбки, ни сомнения. Сказала это так, будто жила с этими чувствами много лет. Настолько уверенно, что сама почти поверила в свою ложь. Поверила — потому что пульс в висках бился от адреналина, потому что образ Люциуса с рукой на талии Нарциссы всё ещё горел в памяти, как соль на ожоге. И, прежде, чем Драко успел выдавить хоть слово, — она впилась в его губы страстным поцелуем, с такой жаждой, что ожил бы даже мрамор. Малфой замер. Мгновение. Одно. Тук. Тук. Сердце отбило барабанную дробь. И — сорвался. Он ответил. Неумело, яростно, как будто изнутри прорвался зверь, которого он держал в клетке десять лет. Он вцепился в Гермиону — резко, с той физической мощью, которую она в нём даже не подозревала. Прижал к себе так близко, что она почувствовала, как бешено колотится его сердце. Одна рука скользнула к её шее, сдавила горло, вторая — сжала талию, болезненно, железной хваткой. Драко целовал её с дикой, резкой настойчивостью. Без нежности. Только голод. Только ярость. Как мальчишка, который наконец получил то, чего так хотел, и не умеет с этим обращаться. Но в каждом его движении было что-то знакомое. Что-то, от чего по коже Гермионы побежали мурашки. «Чёрт… как он похож на отца.» Не тот опыт. Не тот контроль. Но… жест. Положение ладони. Манера сжимать горло, не спрашивая. Интуитивная, унаследованная уверенность. Он держал её точно так же, как Люциус. И ей стало жарко. И томно. И головокружительно горячо. Гермиона не заметила, как он прижал её к стене. Не заметила, как задохнулась от собственного желания. Он сорвал с неё мантию, пальцы дрожали, сжимались, искали кожу, ища не ласки — подтверждения. Она здесь. Это происходит. Он не спит. Малфой задыхался, как будто все эти годы ждал, что она сделает этот шаг, который ему самому не позволяла сделать гордость и почти болезненный страх отказа. И теперь он не мог остановиться, как дракон, сорвавшийся с цепи. Гермиона была в восторге. Он отреагировал точно так, как она рассчитывала. Без малейшего отклонения от сценария, который прокручивала в голове с той самой минуты, когда увидела, как Люциус целует руку Нарциссе. Но, впрочем, и не должно было быть иначе. Люциус научил её слишком многому. Научил разгадывать людей, как сложные головоломки, видеть трещины в их броне, чувствовать слабость даже в самых высокомерных. Он сам превратил её в оружие — она лишь позволила себе воспользоваться этим. И Драко Малфой сейчас был под прицелом этого оружия. Он прижимал её к стене с такой силой, будто хотел растворить всё, что их когда-либо сдерживало. Он не разрывал поцелуя, впивался в губы так яростно, что она почувствовала вкус крови. Он прикусил её губу, и это не было аккуратным флиртом — это был выплеск, крик плоти, отчаяние, ставшее жаждой. Страсть юноши, горячая, неотёсанная, — но такая же бесстыдная и властная, какой, по её воображению, была у Люциуса в его двадцать. Гермиона запрыгнула на него, обвив ногами, и он без труда подхватил её — будто давно мечтал о том, чтобы она вот так оказалась в его руках. Он вжал её в себя, почти трясясь, как от лихорадки. Как от сдерживаемого крика, что, наконец, получает выход. Оторвавшись от неё на мгновение, он прошептал в ухо, будто это последнее, на что способен разум: — Останови меня, Грейнджер. Прошу тебя… останови. — Зачем? Драко крепче сжал её. Настолько крепко, что Гермиона почувствовала, как задрожали его руки. — Потому что если ты не остановишь меня прямо сейчас… я тебя больше никогда не отпущу. — Не отпускай, — прошептала Гермиона, призывно выгибаясь в его руках. Он застонал. Практически взвыл, уткнувшись лицом в её шею, вжимаясь в неё всем телом, всем этим молодым, бешеным телом, которое больше не принадлежало ему — только ей. Её спина ударилась о стену, когда он снова прижал её — уже почти насильственно, но так, как она хотела. Гермиона чувствовала его возбуждение сквозь одежду — оно било током. Он был настолько твёрдым, что казалось, ещё секунда — и ткань не выдержит. Его рука скользнула под её короткое платье, нащупывая разгорячённую кожу. — Мерлин… как же мне нужно в тебя, Грейнджер… Прямо здесь. Прямо сейчас, — Малфой выдохнул это не голосом, а стоном, полным мучительного отчаяния. — Что тебя останавливает? — прошептала она, будто подстрекая пламя. Драко замер. На миг. Словно пытался поверить, что это на самом деле. Что она хочет его. Что она позволяет. Что она станет его, прямо здесь, в кабинете. Никто не войдёт. Всё случится. И он может. И он сорвался. Окончательно. Разум выгорел. А Гермиона… Она не притворялась. Она действительно была возбуждена до предела. От его тела, от безумной страсти, от юношеской дикости. Но больше всего от мысли, которая разливалась в ней, как яд, как вино, как сладкая болезнь: Это сын Люциуса. Сын её любовника. Сын мужчины, который называл её своей. Сын, чьё имя Люциус произносил с гордостью, иногда — с болью. Плоть от плоти. Копия. Наследник. И сейчас он целует её так, как когда-то — только недавно — целовал Гермиону его отец. В ней всколыхнулось что-то древнее, аморальное, больное, прекрасное. Как будто она нарушала запрет, окунаясь в самый прекраснейший из грехов. Было в этом что-то извращённое, что-то грязное, от чего демоны, прятавшиеся в её подсознании, праздновали победу. Но ещё больше Гермиону возбуждала мысль: «Как отреагирует Люциус, когда узнает? Он будет раздавлен. Он не сможет этого вынести.» Гнев. Ревность. Боль. Он не просто потеряет её — он потеряет контроль над собой и над собственной жизнью. Потому что она не просто выбрала другого мужчину. Она выбрала его сына. Его кровь. Его юность. Его силу. Это он, но лучше — не испорченный, не усталый, не лживый. И Гермиона знала, что будет дальше. Драко влюбится, если ещё этого не сделал. Захочет отдать ей всё, взять в жёны, дать свою фамилию. И она согласится. Она войдёт в Мэнор как его невеста. Как леди Малфой. И Люциус будет вынужден смотреть на неё каждый день. Видеть, как его сын нежно берёт её за руку за завтраком. Как они проходят мимо его кабинета. Как она носит кольцо с гербом их рода. Как она превращается в хозяйку его дома. Она будет жить в его мире, под его крышей. И Люциус не сможет сделать ничего. Это будет его расплата. За все его ложные обещания. За все слова о любви. О разводе. О свадьбе. За каждый вечер, когда он уходил не к ней, а к Нарциссе. Он вырастил своё проклятие собственными руками. И Гермиона будет этим проклятием. Прекрасным. Гордым. Хладнокровным. А Драко… Он будет первым, кто упадёт к её ногам. Он усадил её на стол — резко, небрежно, как будто боялся, что если замедлится хоть на секунду, то потеряет контроль. Поцелуи пересекли её ключицы, скользнули на шею — и вдруг… он провёл кончиком языка вверх, за ухом, почти вгрызаясь в кожу — точно, до мельчайших деталей, так, как это делал Люциус. У Гермионы вырвался стон. Громкий, хриплый, совершенно неприличный. — Ах… ч-чёрт… Голова откинулась назад, она едва удержалась, чтобы не сорваться в крик. Вот оно. Вот что так рвало её изнутри. Он даже не знал, что делает. Просто чувствовал. Инстинкт. Та же порода. Та же кровь. Тот же почерк. Это было слишком. Слишком правильно. Слишком похоже. Слишком сладко и слишком извращённо. Драко отстранился — только чтобы, тяжело дыша, достать палочку из внутреннего кармана мантии. Сделал резкий взмах — дверь с глухим щелчком закрылась, и следом повисла невидимая завеса заглушающего заклинания. «Вот дерьмо.» Гермиона едва не застонала — не от удовольствия, а от досады. Она надеялась, что он этого не сделает. Что он оставит дверь открытой, забудет про чары, потеряет контроль. Что кто-нибудь войдёт. Что их застанут. И Люциус узнает. Моментально. Сплетня разлетится по магическому миру ещё быстрее, чем успеет взлететь сова. Но нет. Драко запер дверь. Как заботливый мальчик, уверенный, что всё это только между ними. Глупенький. Он не знал, что эта сцена — не про них. Это был первый акт спектакля, а в зале — зритель, которого пока не впустили. Люциуса ещё не было, но он появится. Обязательно. Ему вручат билет, привяжут к креслу, заставят смотреть. Гермиона закусила губу. Краем сознания — даже не сознания, а какой-то адской её части — пронеслось: «Нужно будет подстроить всё так, чтобы Люциус сам застукал. Он должен увидеть. Или — услышать. Или, лучше — догадываться, но не иметь доказательств, чтобы его фантазия рисовала сцены похуже любой правды. Как? Можно уговорить Драко приехать в Мэнор. Или — воспользоваться вечерним приёмом. Или… Чёрт. Придумаю позже… Чёрт, да, Драко, ещё, именно там.» Мысли срывались, возбуждение захлёстывало с новой силой. Она уже видела глаза Люциуса в тот момент, когда он увидит их. Она спланирует всё идеально. Обязательно. Потом. А сейчас она была занята более важным — воплощением этого плана. Каждым телодвижением, каждым стоном, каждым намёком. Она впивалась ногтями в плечи Драко, слегка царапала — как обычно делала с его отцом. Гермиона всё больше теряла себя — не в поцелуях, не в запахе кожи, не в горячем дыхании на шее. А в мыслях. В предвкушении. В сладком торжестве грядущего разрушения. В том, как именно она заставит Люциуса страдать. Он будет уничтожен, потеряет гордость, контроль, свою надменную маску вечного победителя. Увидит, как она, та, кого он сам создал, шепчет «ещё», задыхаясь от удовольствия под его сыном. И не сможет ничего с этим сделать. Эта фантазия сводила её с ума куда сильнее, чем сам Драко. Драко тем временем был неумолим — как огонь, который больше не контролируется. Он рвал с неё одежду с одержимым, лихорадочным стремлением, будто боялся, что в любую секунду она передумает и оттолкнёт его. Пальцы не слушались — пуговицы срывались с треском, ткань летела на пол. Драко добрался до её кожи и тут же впился в неё губами, зубами, жадно, с голодом, с необузданной страстью. Он приник к её груди, обжигая дыханием, оставляя следы — всё это было дико, жадно, на разрыв — как у тех, кто не занимался любовью, а отвоёвывал её. Гермиона откинулась назад, опираясь на стол руками, чуть выгнулась, давая ему доступ, и в то же время наблюдая, как он теряет самообладание. «Это ты у меня в руках. Не я у тебя. И всё-таки… чёрт, какое тело.» Когда она, не выдержав, вцепилась в его рубашку и рванула, пуговицы разлетелись в стороны — и перед ней открылся рельефный, мускулистый торс, с той самой тонкой бледной кожей, что ловила свет так, как будто сама была источником жара. О, конечно. Бывший ловец команды по квиддичу. Он и теперь держал себя в форме, с упрямством, как будто внешняя привлекательность была его единственным способом доказать, что он достоин внимания. Впрочем, Люциус тоже был великолепен. Даже после сорока. Его тело — её память знала его до дюйма, до изгиба, до шрама. Строгие линии, белая кожа, почти как мрамор. И Гермиона внезапно поняла — нет, она не сравнивает. Она накладывает одно на другое. Пальцы соскользнули вниз. Она вцепилась в его ремень поспешно, решительно. Металл звякнул, пряжка раскрылась. Она справилась с его одеждой и опустила ладонь туда, где пульсировала самая явная жажда — нетерпеливая, жаркая. И тут не удержалась — чуть не рассмеялась. Драко унаследовал от Люциуса не только серые глаза. Нет, серьёзно?! Просто один в один. Тот же изгиб. Та же форма. Те же пропорции. Даже вены — те же. — Вот это да, — выдохнула Гермиона, не сдержав эмоции. — Что? — Ничего, — сказала она, прикусывая губу. — Просто… ты даже в этом — Малфой. Он не понял. И слава Богу. Когда Драко, наконец, вошёл в неё, она громко застонала — наполовину от чувств, наполовину от сыгранной роли. Он замер на секунду, ошеломлённый, захваченный, почти сражённый собственным возбуждением. Его рука скользнула под её спину, другой он вцепился в бедро — будто боялся, что она исчезнет, растает под ним, как иллюзия. Он начал двигаться, резко, срываясь с ритма, как будто гонится за чем-то, что не может догнать. Его движения были дикими, необузданными, инстинктивными — неуклюжими в деталях, но удивительно точными в сути. Он не был искушённым любовником, как Люциус. Не был выучен. Не владел ни техникой, ни искусством соблазнения. Но в нём была страсть. Та самая, от которой теряешь контроль. И, к удивлению Гермионы, в нём было ещё больше огня, чем в его отце. Потому что Драко действительно был в неё влюблён. Очевидно. Без лжи и притворства. Он просто жаждал. Он шептал её имя — хрипло, невнятно. Его губы срывались с её шеи к ключице, к груди, снова вверх, дыхание сбивчивое. Драко почти рычал, когда Гермиона чуть выгнулась навстречу. Он был жёстким, целеустремлённым, как будто хотел войти в неё глубже, чем это возможно физически. Он прижимался, рвался, искал — и каждый его толчок был почти болезненно отчаянным. «Боже, это будет так просто.» Он думает, что это любовь. Думает, что наконец получил то, о чём мечтал. А она? Она ловила каждый его вздох, каждый неловкий, но пылкий жест, и внутри ощущала — это даже легче, чем она ожидала. Потому что он хорош. Наивен, неопытен, неосторожен, но хорош. Настолько, что, возможно, ей даже не придётся слишком сильно притворяться. Но ничто — ничто и никто — не сравнится с тем, как делает это Люциус. С тем, как тот чувствует её, угадывает, ведёт, доводит до грани. Как дирижёр. Как Бог. Люциус был искусством. А Драко — огнём, бурей. И сейчас его сносило. Её — нет. Он был уже близко, Гермиона чувствовала это. Опасно близко к оргазму. Она знала с самого начала, что он долго не продержится — слишком много желания, слишком мало опыта. Она должна кончить раньше, иначе это заденет его самолюбие. А рядом с ней он должен быть уверен в себе. Больше, чем без неё. И тогда он никогда и никуда не денется. Гермиона выгнулась ему навстречу, и в нужный момент — чётко, безошибочно — сжала его собой, крепко, будто затягивая в воронку. Выдохнула коротко, резко. Застонала, захрипела, уткнулась в его шею и — взорвалась. Громко. Звонко. Сотрясающе. Бессвязно шепча его имя. Фальшиво до последнего мускула. Но до такой степени искусно, что никто не усомнился бы. Всё её тело дрожало, дыхание сбилось, ногти впились в его плечи. И он… он поверил. Она почувствовала это. Малфой сдавленно ахнул, зарычал ей в ухо, ускорился, потерял себя — и, через пару резких движений, сдался. Полностью. Вытянутый, выжатый, весь дрожащий от разрядки, он тяжело опёрся на руки, всё ещё внутри неё, прижавшись лбом к её шее. Сердце колотилось так, будто он только что прошёл бой насмерть. — Мерлин… — выдохнул Драко. — Что ты со мной делаешь, Грейнджер? Гермиона улыбнулась, мягко, но её глаза оставались холодными. — То, что давным-давно пора было сделать, — отозвалась она. Он приподнялся, взглянул в глаза, нахмурился, будто ища там ответ. — Это… значит что-нибудь? — осторожно спросил он. Она провела пальцами по его губам и прошептала: — Конечно, Драко. Это значит, что я теперь твоя.

***

Декабрь, 2001 год. Люциус подошёл вплотную, схватив её за подбородок. — Ты слишком далеко зашла. — Ты сам привёл меня к этому. Он сжал сильнее. Гермиона не отстранилась. Наоборот — подалась ближе, почти прижимаясь к его губам. — Всё ещё хочешь, чтобы я ушла от твоего сына? — Да. — Тогда разведись с женой. — Нет. — Вот и поговорили.

***