Часть 9

Конференц-зал на заводе «Ред Булл». 23:45. Совещание длилось шесть часов. Шесть часов бесконечных споров, графиков, взаимных обвинений и ледяных пауз. Воздух был пропитан запахом холодного кофе, пота и выгоревших нервов. — Это безумие! — Макс с силой швырнул распечатку телеметрии на полированный стол. Бумаги разлетелись веером. — Вы требуете от меня ездить консервативно? В «Ред Булл»? Это противоречит всей философии команды! Эмили, сидевшая во главе стола, медленно подняла на него взгляд. Её лицо было маской усталого спокойствия, но в глазах бушевала настоящая буря. — Философия команды, мистер Ферстапен, сейчас заключается в том, чтобы выжить. — её голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. — Ваша «философия» обходится мне в миллионы на ремонты. Вы не гонщик, вы — разрушитель. Хельмут Марко, сидевший между ними, вздохнул и провёл рукой по лицу. — Дети, может, хватит? Уже почти полночь. Но они его не слышали. Они видели только друг друга. Поняв это мужчина покинул зал, оставив их наедине. — Разрушитель? — Макс вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. — Я — чемпион! Я делаю эту команду! А вы… вы просто костюм с чековой книжкой, который пришёл и всё поломал! Эмили тоже поднялась. Медленно, как хищница, готовящаяся к прыжку. — Без моей «чековой книжки» ваша любимая команда уже бы давно торговала сувенирами на eBay! Вы невыносимы! Вы — испорченный, избалованный, эгоцентричный ребёнок, который не может принять, что мир не вертится вокруг него! — Ребёнок? — он с силой хлопнул ладонями по столу по обе стороны от неё, загоняя её в ловушку между своим телом и полированной древесиной. Его лицо было в сантиметрах от её. Глаза пылали голубым адом. — Я покажу вам, кто здесь ребёнок! Я покажу вам, что происходит, когда я перестаю играть по вашим правилам! Их губы столкнулись. Это не было похоже на тот ночной поцелуй в лаборатории. Тот был яростным, но спонтанным взрывом. Этот был… преднамеренным. Обоюдным оружием. Это был поцелуй-битва. Поцелуй-наказание. Его руки сжали её бёдра, пальцы впились в плоть через тонкую ткань костюма с такой силой, что должно было остаться синяки. Он приподнял её, посадил на край стола, раздвинув её ноги своим телом. Стопки бумаг с грохотом полетели на пол. Эмили не сопротивлялась. Наоборот. Её пальцы впились в его волосы, с силой притягивая его ближе, глубже. Её ноги обвили его талию, замо́к на его пояснице. Она отвечала ему с той же свирепостью. Их губы не ласкали — они кусали. Языки не нежили — они боролись за доминирование, за право дышать воздухом друг друга. Он оторвался, его дыхание было горячим и прерывистым на её коже. — Ты этого хотела? — он рычал, его губы скользнули по её шее, оставляя влажный, жгучий след. — Хотела посмотреть, как взрывается твой «испорченный ребёнок»? — Заткнись, — она прошипела в ответ, впиваясь зубами в его мочку уха, заставляя его вздрогнуть от боли и наслаждения. Её руки рвали молнию на его куртке. — И делай уже что-нибудь, а не просто говори. Он с силой прижал её к столу. Его руки были повсюду — под её блузкой, на её коже, срывая с неё последние остатки контроля. Она выламывала ему руки, пытаясь добраться до его тела, до его кожи, чтобы оставить на нём свои следы, свои шрамы. Это было чистейшее, неразбавленное животное влечение, замешанное на ненависти, ярости и том самом токсичном напряжении, что копилось между ними с первой встречи. Когда они наконец разорвались, чтобы глотнуть воздух, они оба дрожали. Губы распухли и кровоточили. Одежда была в беспорядке. Волосы растрёпаны. Они смотрели друг на друга, грудь вздымалась, в глазах — шок, стыд и непрекращающаяся ярость. — Ненавижу тебя, — выдохнул он, прижимая лоб к её лбу. Его голос сорвался. — Боже, как я тебя ненавижу. — Взаимно, — задыхаясь, ответила она. Её пальцы всё ещё сжимали его волосы. — Взаимно, Ферстапен. Он отступил. Медленно. Его взгляд скользнул по её распухшим губам, по растрёпанной блузке, по её лицу, на котором он впервые видел не ледяное спокойствие, а такую же дикую, неконтролируемую бурю, что бушевала в нём. Она провела дрожащей рукой по губам, смахивая капельку крови. Её сердце колотилось как сумасшедшее. Она чувствовала запах его кожи, его пота, его ярости на себе. И самое ужасное было в том, что посреди всего этого хаоса, этой ненависти и этого разрушения, она чувствовала себя… живой. Такой живой, как не чувствовала себя годами. Номер Макса в отеле. 00:30. Он не помнил, как они добрались сюда. Один момент они стояли в опустевшем конференц-зале, её губы были распухшими от его поцелуев, а в следующем — он запихивал её в лифт, прижимая к стене, его руки уже срывали с неё пиджак, а её пальцы разрывали на нём рубашку. Пуговицы, как град, зазвенели по полу кабины. Дверь в его номер захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись стены. Он прижал её к ней спиной, его тело — твёрдое, горячее, всё ещё дрожащее от ярости и адреналина — пригвоздило её. — Ну что, Хард? — его голос был хриплым рыком прямо у её уха. Его руки грубо скользили по её бёдрам, задирая юбку. — Ты этого хотела? Хотела посмотреть, на что способен твой «испорченный, эгоцентричный ребёнок»? Хотела убедиться, что я могу трахать тебя так же яростно, как и гоняю? Эмили ответила не словами. Она с силой вцепилась в его волосы и притянула его лицо к своему, вновь пожирая его губы в жестоком, безжалостном поцелуе. Она кусала его, пока не почувствовала вкус железа, её ногти впивались в кожу его спины сквозь разорванную ткань рубашки. — Молчи, — она прошипела, отрываясь, её глаза сверкали в полумраке прихожей. — И делай уже что-то, кроме болтовни. Или все твои угрозы — просто пустой звук? Его ответом был низкий, животный рык. Он сорвал с неё остатки одежды, его руки были жёсткими, почти жестокими, исследуя каждую линию её тела, не с нежностью, а с яростным требованием. Он поднял её на руки, и она обвила его ногами, впиваясь пятками в его поясницу, заставляя его стонать от смеси боли и наслаждения. Они рухнули на кровать, сбивая с ног торшер, который с грохотом покатился по полу. В темноте было ещё хуже. Было слышно только их тяжёлое, прерывистое дыхание, хлопки кожи о кожу, сдавленные стоны и рычание. Он вошёл в неё резко, без предупреждения, без ласк. Это был не акт любви. Это было завоевание. Наказание. Выпуск всей той ярости, что копилась неделями. Он с силой вдавил её в матрас, его руки заковали её запястья над головой. Она встретила его вызов. Каждый его толчок она парировала движением бёдер, каждый его укус на её шее — отвечала укусом в его плечо. Они не целовались. Они кусались. Они не ласкали — они царапали, впивались. Это была битва за доминирование, перенесённая с трассы и переговорного стола в постель. И оба отчаянно пытались доказать свою правоту через боль, через ярость, через это невыносимое, пожирающее пламя между ними. Когда кульминация нахлынула, она была не сладкой разрядкой, а взрывом. Глухим, оглушительным, вырывающим из груди хриплые, нечеловеческие звуки. Он рухнул на неё, его тело покрылось потом, грудь тяжело вздымалась. Она лежала под ним, тоже вся дрожа, её ноги всё ещё сжимали его. В кромешной тишине комнаты несколько минут слышалось только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Никто не двигался. Никто не говорил. Он первый нарушил молчание. Его голос прозвучал хрипло и глухо в темноте. — Это… ничего не значит, — он сказал это в потолок, не глядя на неё. — Ничего. Эмили медленно высвободила свои запястья из-под его ослабевшей хватки. Её тело ныло, на коже, она знала, останутся синяки. Но внутри бушевало странное, пустое спокойствие. — Абсолютно, — её голос был ровным, но усталым. — Это была ошибка. Для нас обоих. Он откатился от неё на спину. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, два острова в море смятых простыней, пахнущих сексом, потом и гневом. За окном начинался рассвет. Свет пробивался сквозь щели в шторах, освещая беспорядок в комнате — разбросанную одежду, опрокинутый торшер, их тела, покрытые царапинами и следами укусов. Они оба знали, что это не конец. Это было лишь новое, ещё более опасное измерение их войны. И следующая битва будет ещё яростнее. Потому что теперь они знали вкус кожи друг друга. И этот вкус был одновременно отравой и самым сильным наркотиком, который они когда-либо пробовали.