Глава 5. Солнце и Луна

Осенний бал в школе Сентфор назывался «Балом цветов» — дурацкое название, придуманное десять лет назад какой-то учительницей, которая считала, что подросткам нужна поэзия. Спортзал задрапировали тканью цвета бордового и золотого, повесили бумажные гирлянды из кленовых листьев, по углам расставили искусственные хризантемы, и всё это вместе выглядело так, будто Хэллоуин случайно женился на Дне благодарения. Надин стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на себя, не узнавая. Платье было красным. Не бордовым, не розовым, не терракотовым — алым, как свежая рана, как светофор на запрещающий сигнал, как губы женщины, которая знает, чего хочет. Длинное до пола, с открытой спиной и разрезом до бедра, оно висело в её шкафу целый год, потому что Надин купила его на весеннюю распродажу с мыслью «когда-нибудь». И вот «когда-нибудь» наступило. Чёрные волосы она собрала в низкий пучок, оставив пару прядей обрамлять лицо. Карие глаза подвели чёрной стрелкой. Бледная кожа казалась ещё бледнее на фоне алого, и в этом была своя красота — опасная, почти вампирская. — Ого, — сказал Джимми, заглядывая в комнату. — Ты похожа на девушку Джеймса Бонда. Которая умрёт в первой же сцене, но запомнится навсегда. — Спасибо, братишка. Ты как всегда поднимаешь настроение. — Я серьёзно. — Он помолчал. — Ты идёшь с кем-то? С Руди? Или с тем…? Надин не ответила. Потому что сама не знала. Руди пригласил её неделю назад. Официально, с открыткой, на которой было написано «Пойдёшь со мной?», и с его нелепой, милой улыбкой. Она сказала «да», потому что так было правильно. Потому что Руди — друг. Потому что они всегда ходили вместе на все школьные мероприятия. Но потом пришло сообщение от Декса. Всего одна строчка: «Я буду на балу. Не удивляйся». И Надин не могла перестать об этом думать.

***

Спортзал гудел. Поппи Мерсон в розовом платье с пайетками кружилась в центре зала, окружённая свитой из таких же идеально накрашенных девушек. Она снимала всё на телефон — сторис для своих тридцати тысяч подписчиков, которые, по её мнению, должны были увидеть, как королева бала шествует по своим владениям. Когда Надин вошла, Поппи опустила телефон. Буквально на секунду. Но Надин заметила. — О, Росс, — Поппи проплыла к ней, цокая каблуками. Её серые глаза скользнули по платью с выражением, которое должно было изображать пренебрежение, но вышло скорее как испуг. — Красное? Смело. Только цвет немного… того. Тебе идёт больше чёрный. Под цвет души. — Спасибо за совет, Поппи, — улыбнулась Надин той улыбкой, которая резала больнее любого оскорбления. — Обязательно воспользуюсь, когда буду выбирать платье для похорон твоей карьеры. Говорят, инфлюенсеры без качественного контента живут недолго. Позади кто-то хихикнул. Лиам и Тед, пришедшие в одинаковых бабочках (потому что «мы иронизируем над дресс-кодом, но не слишком, чтобы нас не выгнали»), наблюдали за перепалкой с попкорном в руках. — Попкорн на балу? — спросила Миранда, подходя к Надин в зелёном платье, которое идеально подходило к её кудрявым волосам. — Лиам принёс с собой, — вздохнула Надин. — Я даже не удивлена. — Где Руди? — Сказал, что подойдёт позже. Какие-то дела с командой. Миранда посмотрела на неё долгим взглядом. — А Декс? — А что Декс? — Ты знаешь что. Надин не успела ответить. Потому что музыка внезапно сменилась. Модные ритмы стихли, и заиграло что-то медленное, тягучее, с виолончелью и роялем. Вальс. Самый настоящий вальс, который никто никогда не танцевал на школьных балах Сентфора, потому что это было «слишком старомодно» и «слишком сложно». Но кто-то, видимо, решил удивить гостей. Толпа расступилась. Не потому, что кто-то попросил. А потому, что с другого конца зала, сквозь золотые гирлянды и бумажные цветы, к Надин шёл Декс Хок. На нём был чёрный костюм. Не арендованный, не школьный, а настоящий, идеально сидящий, с узкими лацканами и серебряной запонкой, которая блеснула в свете софитов. Волосы зачёсаны назад, открывая татуировку на шее — тот самый символ, похожий на закрытый глаз. Он выглядел так, будто сошёл с обложки глянца, если бы на обложках глянца печатали опасность в чистом виде. Поппи поперхнулась своим коктейлем. — Приглашаю, — сказал Декс, протягивая руку ладонью вверх. Не спрашивал. Констатировал факт. — Ты умеешь танцевать вальс? — выдохнула Надин. — Моя бабушка была учительницей бальных танцев, — он усмехнулся краем губ. — Не всё в моей жизни — это байки и драки. Иногда я даже мою руки перед едой. Надин взяла его за руку. И в ту же секунду почувствовала, что на неё смотрят. Все. Поппи с открытым ртом. Миранда с широкими глазами. Лиам, который перестал жевать. И кто-то у входа — высокий, светловолосый, с глазами цвета молодой листвы, которые сейчас стали тёмными, как лес в полночь. Руди пришёл. И увидел.

***

Вальс был ошибкой. Или нет — Надин не знала. Но когда Декс положил руку ей на талию — туда, где платье не закрывало кожу, — её дыхание сбилось. Его пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. Он вёл жёстко, уверенно, без той неловкой нежности, которая бывает у мальчишек, когда они танцуют с девушками. Декс не спрашивал разрешения. Он просто двигался, и Надин приходилось двигаться с ним, потому что иначе она бы упала. — Расслабься, Росс, — прошептал он ей на ухо, и его голос в этом шёпоте был хриплым, почти мурлыкающим. — Я не уроню тебя. — Я не могу расслабится рядом с тобой, — честно ответила она. — Заметил. — Он сделал поворот, и на секунду её алый подол взметнулся в воздухе, как язык пламени. — Ты вся напряжена. Как струна. Боюсь, ты лопнешь. — Может быть. Музыка текла медленно, и всё вокруг расплывалось в золотых огнях. Надин видела только его — его лицо в полуметре от её лица, его карие глаза, которые сейчас, в этом странном свете, казались почти чёрными, его губы, которые были так близко, что она чувствовала запах ментола и клубничного пунша. А потом Декс наклонился ещё ближе и сказал тихо, так, чтобы никто не услышал: — Твой дружок смотрит так, будто я украл его последний шанс на счастье. Надин вздрогнула. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, о ком он говорит. — Он тебя трахает? — спросил Декс тем же спокойным тоном, каким говорил о погоде или о мотоцикле. Надин резко остановилась. Отстранилась, разрывая дистанцию. — Что? — Я спросил, — Декс не отпустил её талию, притянул обратно, ближе, чем было позволено в вальсе, — Он твой парень? — Нет. — Тогда почему он смотрит на меня так, будто я украл его жену на глазах у алтаря? — он усмехнулся. Надин оглянулась. Руди стоял в проёме, весь в чёрном — пиджак, брюки, даже бабочка чёрная. Блондин в траурных цветах. Его руки были сжаты в кулаки, в одной из них был изуродованный пластиковый стаканчик, из которого на пол капал пунш. Его лицо ничего не выражало — пугающе пустое, маска спокойствия, под которой бушевало что-то тёмное. Он смотрел на неё. На Декса. На руку Декса на её талии. Надин отвернулась. — Руди — мой лучший друг, — сказала она твёрдо. — Мы выросли вместе. Он… он заботится обо мне. Вот и всё. — Так заботится, что готов убить любого, кто подойдёт к тебе ближе, чем на метр, — усмехнулся Декс. — Удобно. Собака на поводке. Ты идёшь по жизни, а он отгоняет всех, кто может тебя обидеть. Или поцеловать. — Это не так. — А как? — Он наклонился, и его губы почти коснулись её уха. — Скажи мне, Надин. Ты когда-нибудь хотела, чтобы он поцеловал тебя? Хотя бы раз? В темноте, когда никто не видит? Она молчала. — Вот и я о том же, — выдохнул Декс. — Ты не хочешь его. А он хочет тебя, но у него не хватает смелости даже спросить. — Ты ничего не понимаешь, — прошептала Надин, но в её голосе не было злости. Только горечь. — Я понимаю одно, — Декс резко отпустил её, отступил на шаг. — Танцуй с ним. Иди к нему. Выпейте пунша, посмейтесь над старыми шутками. Но знай, — он посмотрел на неё так, что у неё внутри всё оборвалось, — Я здесь не для того, чтобы дружить. Он развернулся и пошёл к выходу, на балкон, где в темноте осенней ночи горел одинокий фонарь. Надин стояла посреди зала. Музыка играла. Танцоры кружились. Поппи смотрела на неё с торжеством. Руди — с болью. А в груди у Надин что-то рвалось на части. Она сделала выбор. И пошла за Дексом.

***

Балкон был маленьким, бетонным, с ржавыми перилами, на которых кто-то когда-то выцарапал «Лиам был здесь» и «Сентфор форева». Декс стоял у края, опершись локтями на перила, и смотрел в ночь. В одной руке — сигарета, дым тянулся вверх и растворялся в холодном воздухе. Надин вышла следом, и дверь за ней закрылась с глухим стуком, отрезав музыку, смех, весь этот дурацкий бал с его дурацкими цветами. — Зачем ты это сказал? — спросила она. Голос дрожал. — Что именно? Правду? — Не надо было про него. Про Руди. Декс повернулся. В свете фонаря его лицо было резким, почти злым. — А про что мне говорить, Росс? Про твои журналистские расследования? Про цветы, которые снятся мне каждую ночь? Про то, как я просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится, что ты стоишь посреди фиолетового поля с закрытыми глазами и не дышишь? Надин замерла. — Тебе тоже снятся эти сны? — Каждую ночь, — он глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону. — Старик с обгоревшими пальцами. Цветы под кожей. И ты. Ты всегда там, Росс. Я не знаю, как это объяснить, но… мы связаны. Этими проклятыми цветами. Или лабораторией. Или тем, что мы оба видели там то, чего не должны были видеть. Он бросил сигарету, растоптал её ботинком. — И я не могу перестать о тебе думать, — сказал он просто, без вызова, без ухмылки. — И это бесит меня больше всего. Потому что ты — не моя девушка. Ты — журналистка, которая хочет раскрыть тайну. Я — просто плохая новость, с которой ты случайно связалась. Но каждую чёртову ночь я просыпаюсь и проверяю телефон, чтобы убедиться, что ты не написала «Я в старом городе, иду одна». Надин молчала. В горле стоял ком. — Декс… — Не надо. — Он шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе, пока она не упёрлась спиной в холодную стену балкона. — Не говори, что я тебе безразличен. Потому что я не поверю. Я видел, как ты смотрела на меня в лаборатории. Когда твоё сердце билось так, что я слышал его сквозь одежду. — Это был страх, — прошептала она. — Это было не только страх. Он наклонился. Медленно. С ленивой, хищной грацией кота, который уже решил, что ты — его мышь. Давал ей шанс? Нет. Просто наслаждался ожиданием. Надин не оттолкнула. И тогда Декс улыбнулся — крайне нехорошо, с прищуром, будто сказал: «Ну что ж, сама напросилась». И впился в её губы. Не поцеловал. А именно впился. Грязно, с голодом человека, который не ел неделю, с какой-то наглой, пьянящей уверенностью, от которой у неё мозг вырубило к чертям. Он сразу ворвался языком — никаких нежностей, никакого «позволь». Просто прижал её за подбородок грубо, заставив запрокинуть голову, и взял своё. Губы горели, соприкасались мокро, слишком откровенно, с укусами, которые отправляли искры прямо в низ живота. Он прикусывал её нижнюю губу, тут же зализывал, снова кусал — так, что Надин выгнулась, непроизвольно вцепляясь ногтями в его плечи. Декс засмеялся ей в рот. Хрипло, с вибрацией, от которой всё внутри перевернулось. — Тише, Росс, — выдохнул, не отрываясь, и только сильнее вжал её в стену. Его пальцы — горячие, наглые — вцепились в её пучок, развалили причёску за секунду, зарылись в волосы так глубоко, что у Надин перехватило дыхание. Он тянул за корни — больно и сладко одновременно, заставляя её шею открыться ему ещё больше. А сам в это время прошёлся языком по её скуле, по уголку рта, по подбородку, спускаясь к шее, где лизнул — длинно, влажно, с явным, неприкрытым удовольствием. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, к груди, к каждой точке, где он оставлял свой след. Стало жарко до одури, до мурашек, до сбитого пульса в висках. Он пах табаком, клубничным пуншем и этим вот — самоуверенным мужским жаром. От него исходило такое давление, такая волна чистого, опасного «возьми меня», что у Надин подкосились колени. Но Декс её держал — одной рукой за затылок, второй уже сползая по талии вниз, вжимая её в себя так, что она чувствовала каждый твёрдый контур его тела. Она ответила. Поначалу растерянно — потому что так целовать умел только человек, который вообще не боится быть отвергнутым. А потом с той яростью, которую Декс и хотел в ней разбудить. Она царапала дорогую ткань пиджака, притягивала его за шею, ломая последний сантиметр дистанции. Их дыхание смешалось в один грязный, рваный звук. Она укусила его за нижнюю губу первой — и Декс одобрительно зарычал. Или застонал. Разницы не было. Он прижал её всей тяжестью, вжимая в стену так, что лопатки заныли, втираясь бедром между её бёдер, показывая, кто здесь главный. Поцелуй стал глубже. Идиотски, опасно глубже. Языки сталкивались, дразнили, отступали и снова нападали. Декс водил ладонью по её шее, по ключицам, нежно и грубо одновременно, заставляя Надин выгибаться в дугу. Она чувствовала жар его пальцев сквозь тонкую ткань, чувствовала, как он твердеет, прижимаясь к её животу, и это должно было её напугать, но почему-то заставило застонать в ответ. А Декс только усмехнулся — нагло, самодовольно, зная, что делает — и усилил напор. Поцелуй стал почти неприличным, слишком влажным, с прикусами, с тягучими звуками, от которых у любой девушки покраснели бы уши. Надин ловила воздух ртом, тонула в нём, в его пальцах, в том, как низко он держал её за талию. Длилось это вечность. Или пару секунд — пока Надин не собрала остатки воли. Она толкнула его в грудь — резко, со всей силы. Декс отошёл на шаг. Она тяжело дышала, с размазанной помадой на губах, с полностью потерявшей форму причёской, с чёрными распущенными волосами по плечам. Надин стояла, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как горят губы, как дрожат колени, как между ног пульсирует унизительно острое тепло. Декс смотрел на неё. И в его глазах, обычно лениво-насмешливых, сейчас не было ни капли улыбки. Только тьма. Только животное, первобытное, настоящее «ты моя». Он медленно провёл языком по разбитой губе, пробуя её вкус, и улыбнулся. — Это не… — начала Надин. — Не ври, — перебил он. — Не надо врать хотя бы сейчас. Она закрыла рот. Потому что он был прав. Это было. И она хотела ещё. — Боже, — прошептала Надин, прижимая ладони к пылающим щекам. — Я схожу с ума. — Добро пожаловать в клуб, — Декс усмехнулся, но усмешка вышла мягкой, почти нежной. — Здесь весело. И страшно. И никто не знает, чем всё кончится. За стеклянной дверью музыка сменилась на что-то быстрее. Толпа зааплодировала. Где-то там, внутри, Руди искал её глазами. Поппи снимала очередное сторис. Миранда, наверное, уже придумала план, как заставить Надин всё рассказать. А здесь, на балконе, под осенним небом Сентфора, пахло любовью и катастрофой. И Надин знала, что это только начало.