Глава 6. Ты сказал, что друг?

Пунш в Сентфоре всегда был отвратительным. Слишком сладким, слишком ярким, с привкусом искусственной клубники и дешёвого сока, который школьный комитет покупал на распродажах. Но Надин всё равно налила себе полный стакан — нужно было чем-то занять руки. И губы. Особенно губы. Она стояла у дальнего конца стола, там, где кончались гирлянды и начиналась тень от старой баскетбольной стойки, которую забыли убрать после прошлой игры. Алый подол платья касался пола, разрез открывал ногу до середины бедра, и она знала, что выглядит так, будто только что сбежала с места преступления. Помада размазалась — она уже пыталась поправить её в тусклом отражении телефона, но тени под глазами не скроешь никаким тональным. Она чувствовала себя раненой. И живой. И виноватой. И всё это одновременно, слоями, как тот самый пунш — сладкий, приторный, но пьёшь до дна, потому что больше ничего нет. — Надс. Голос был тихим. Таким тихим, что она сначала подумала, что показалось. Но Руди стоял в двух шагах от неё, и его бледное лицо в свете гирлянд выглядело почти прозрачным. Зелёные глаза — обычно тёплые, смеющиеся, как весенние листья на солнце — сейчас стали цвета старой, застоявшейся воды в пруду. Тёмные. Глубокие. И в них не было ни капли тепла. — Руди, — Надин попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и она знала, что он всё видит. Он всегда всё видел. С самого детства. С того дня, когда она разбила ему нос в песочнице, а он не заплакал, а просто сказал: «Ты злая, мне это нравится». Он молчал. Минуту. Может, две. Музыка гремела где-то на периферии, кто-то смеялся, Поппи визжала от восторга в центре зала, а здесь, в этом маленьком кармане тишины у столика с пуншем, время остановилось. Руди смотрел на её губы. На размазанную помаду. На след, который можно было оставить только одним способом — если бы кто-то целовал её жадно, сильно, неаккуратно. Если бы кто-то прижимал её к стене и не думал о последствиях. — Руди, — снова позвала она, и в её голосе появилась мольба. Скажи что-нибудь. Накричи на меня. Ударь. Разбей этот дурацкий стакан с пуншем. Только не молчи. Он выдохнул. Медленно, так, будто воздух стоил ему усилий. — С ним нельзя, — сказал он. Тихо. Не крик, не упрёк. Просто констатация факта, от которой у Надин внутри всё перевернулось. — Надс, с ним нельзя. — Что? — Ты слышала. — Он сделал шаг ближе, и теперь она видела каждую его ресницу, каждую морщинку в углах глаз — там, где он улыбался ей тысячу раз. Сейчас он не улыбался. — Декс Хок. Этот... он сломает тебя. Не специально. Может быть, даже сам не захочет. Но он сломает. Потому что он такой. Он как тот цветок, — Руди горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Надин захотелось закрыть глаза. — Красиво травит. Медленно. А ты даже не заметишь, пока не станет слишком поздно. Надин почувствовала, как в груди поднимается злость. Горячая, красная, такая же, как её платье. Она не хотела злиться на него. Не сейчас. Не после всего. Но его слова били по самому больному — по её праву выбирать, по её свободе, по которой она всегда шла напролом, даже когда это было глупо. — Ты не имеешь права указывать мне, — её голос дрогнул, но она продолжила, крепче сжимая стакан, — кто сломает меня. И кто не сломает. Это моя жизнь, Руди. Моя ошибка. Моё сердце. — Твоё сердце, — повторил он, и в его голосе вдруг появилась такая тоска, что воздух вокруг стал плотным, как смола. — Ты думаешь, я не знаю, сколько раз оно уже было разбито? Ты думаешь, я не помню, как ты плакала в девятом классе, когда этот придурок из старшей школы сказал, что ты «интересный эксперимент»? Я сидел рядом с тобой на крыльце три часа, Надин. Три часа, пока ты не уснула у меня на плече. И я никуда не ушёл. Даже когда нога затекла. Даже когда мама звонила. Даже когда... Он замолчал. Проглотил конец фразы вместе с комком в горле. — Я знаю, — тихо сказала Надин. — Ты был рядом. Ты всегда рядом. И я благодарна тебе за это. Но это не значит, что ты можешь решать, с кем мне целоваться. Руди закрыл глаза. На секунду, на две. Когда открыл — в них больше не было тоски. Только решимость. Твёрдая, гранитная, пугающая. — Хорошо, — сказал он. — Ты права. Не могу. Надин выдохнула, не понимая, почему победа не приносит облегчения. — Тогда я пойду с тобой в старый город в следующий раз, — продолжил Руди, и в его голосе зазвенел металл. — Чтобы прикрыть твою дурацкую спину. Потому что кто-то должен это делать. Раз уж ты выбрала этого... этого клоуна на байке. — Руди... — Не спорь, Надс. — Он наконец улыбнулся — не той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, а другой, усталой, почти сломленной. — Я всё равно пойду. Хочешь ты этого или нет. Потому что я не могу смотреть, как ты лезешь в пекло одна. Или с ним. Особенно с ним. Он протянул руку и поправил прядь её чёрных волос, выбившуюся из пучка. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Надин почувствовала его каждой клеточкой — как тепло, как обещание, как что-то, чего у неё никогда не будет, если она сделает не тот выбор. Его пальцы задержались на секунду у её виска. Потом он убрал руку, сжал её в кулак, будто боялся, что она сделает что-то ещё — погладит, обнимет, скажет то, что нельзя будет забрать обратно. — Береги себя, — сказал он. И ушёл. Не обернулся. Не оглянулся. Просто исчез в толпе танцующих, в золотых гирляндах и цветах, оставив после себя пустоту, которую невозможно было заполнить ни пуншем, ни поцелуями на балконе. Надин стояла у столика, вцепившись в край столешницы так, что побелели костяшки. В горле стоял ком. Глаза щипало. Руди Брукс был слишком хорошим для этого мира. Слишком правильным. Слишком боялся её спугнуть, слишком боялся разрушить то, что между ними было — эту дружбу, эту связь, эту нить, которая тянулась с песочницы. Он предпочёл бы страдать в тишине, чем рискнуть и потерять её окончательно. Он предпочёл быть другом, потому что друг — это навсегда. А любовник — это на время. Надин допила пунш одним глотком. Сладкая гадость обожгла горло, но не заглушила горечи на языке. Из динамиков заиграла новая песня. Поппи кого-то обнимала в центре зала. Миранда махала ей издалека, звала танцевать. Но Надин смотрела туда, где только что стоял Руди. И знала, что сегодняшняя ночь будет длинной. И что в ней будут сниться цветы, и старики с обгоревшими пальцами, и два лица — одно с ухмылкой, другое с болью в зелёных глазах. И что ей придётся выбирать. Хотя выбор уже был сделан. Тем, кто первым поцеловал её сегодня. Тем, кто не побоялся. Но почему же тогда сердце болело по тому, кто ушёл, не сказав главного? Потому что ты дура, Надин Росс, — сказала она себе. — Потому что хочешь и того, и другого. Потому что боишься потерять друга, но не можешь забыть поцелуй этого… Она развернулась и пошла к выходу, оставив за спиной бал цветов, пунш и помаду, размазанную на губах — как признание в том, что она не знает, чего хочет на самом деле. А за окном спортзала, у чёрного байка, Декс Хок докуривал сигарету и смотрел на звёзды. Через дорогу, на школьной парковке, Руди Брукс сидел в своём фургоне, сжимая руль так, что кожа на ладонях натянулась до белизны. И оба ждали. Каждый — своего. Каждый — зная, что она выберет не его. Но надежда, как тот самый цветок, росла из страха. И умирать не собиралась.