Глава 8. Мамины тайны

Дом Россов в больничные дни пах иначе. Обычно здесь пахло кофе, тостами и Джимминым страхом перед концом света — заправским, почти уютным. Сейчас пахло дезинфекцией, которую мать принесла из аптеки, и тишиной. Тяжёлой, одеяльной тишиной, когда каждый шаг отдаётся в голове гулким эхом. Надин лежала на диване в гостиной, укутанная в плед, хотя в комнате было тепло. Тыльная сторона ладони горела — не физически, а как-то иначе, будто фиолетовая царапина оставила после себя не шрам, а память. Память о холоде. О темноте. О том, как Руди нёс её сквозь ночь, а она бредила и не могла остановить поток бессмысленных слов. — Ты уверена, что не хочешь в больницу? — спросила мать, входя в гостиную с чашкой чая. Миссис Росс выглядела так, будто не спала несколько ночей — под глазами залегли синие тени, волосы собраны в небрежный пучок, халат завязан кое-как. — Врачи сказали, что я здорова, — Надин приподнялась на локте, беря чашку. — Токсин вывели. По крайней мере, ту часть, что попала в кровь. — А ту часть, что не попала? — мать села на край дивана, и в её голосе вдруг появилось что-то новое. Не привычная материнская тревога. Страх. Настоящий, первобытный страх, который не вяжется с образом женщины, годами помешивающей овсянку по утрам. — Мам, всё нормально. Правда. — Покажи руку. Надин вздохнула. Протянула ладонь тыльной стороной вверх. Шрам был тонким, как нить, почти незаметным. Но цвет… цвет был неправильным. Серебристо-фиолетовый, с лёгким свечением в полумраке, будто под кожей осталась капля той самой субстанции, от которой доктор Вэйд сошёл с ума сто лет назад. Миссис Росс побледнела. Настоящая бледность, не та, что бывает от испуга или усталости. Та, что делает лицо маской, а глаза — двумя чёрными провалами. — Мам? — Надин села резче, чем следовало, и голова закружилась. — Ты чего? — Сиди, — мать встала, вышла в коридор. Надин слышала, как открывается старый шкаф — тот, что в конце коридора, где хранятся пыльные альбомы, новогодние игрушки и вещи, которые «жалко выбросить, но некогда разобрать». Шуршание бумаги. Шаги. Мать вернулась с фотографией в руках. Она была старой — с выцветшими красками, с загнутыми краями. На ней была женщина. Молодая, черноволосая, с бледной кожей и карими глазами. Точно такими же, как у Надин. — Это ты? — спросила Надин, хотя ответ знала. — Мне было девятнадцать, — тихо сказала миссис Росс. — Я училась на последнем курсе школы, собиралась поступать в университет. И я была такой же дурой, как ты. Надин хотела огрызнуться, но мать подняла руку — жест, которого она раньше никогда не видела. Жест, означающий «молчи и слушай, это важно». — Я тоже лазила в старый город. С подружками. На спор, на слабо, потому что мы были молодыми и бессмертными. — Она провела пальцем по фотографии, будто пыталась стереть пыль. — Я нашла цветы. Такие же, как ты описала. Фиолетовые, светящиеся. Красивые. Я сорвала один. — Ты… — Надин не договорила. — Не знала, что нельзя. Никто не знал. — Мать подняла глаза. — Через час у меня начался жар. Через три — галлюцинации. А через сутки я не помнила, как меня зовут. В комнате стало холодно. Не физически — та самая внутренняя стужа, что Надин чувствовала в старом городе, поползла по стенам. — Я потеряла три года, Надин, — голос матери дрогнул. — Три года своей жизни. Я не помню, как встретила твоего отца. Не помню нашу свадьбу. Не помню, как родила тебя. Эти годы — просто белое пятно. Иногда ко мне возвращаются обрывки — запахи, звуки, ощущения. Но цельной картины нет. И никогда не будет. — Но ты… ты вылечилась? — Нет, — мать покачала головой. — Токсин не лечится. Он просто затихает. Уходит в спячку. Но он всегда там — под кожей, в крови, в воспоминаниях, которых нет. Я не вылечилась, Надин. Я просто научилась жить с тем, что часть меня умерла навсегда. Она взяла дочь за руку — ту самую, со шрамом. Погладила большим пальцем фиолетовую линию. — Я не хочу, чтобы ты повторила мою ошибку. Не хочу, чтобы ты забыла Джимми. Или Руди. — Мать слабо улыбнулась. — Мам… — Я умоляю тебя, — мать сжала её пальцы. — Прекрати. Брось это расследование. Напиши про что угодно — про экологию, про баскетбол, про нового учителя литературы. Но не лезь туда больше. Я не переживу, если ты пропадёшь так, как пропала я. Надин смотрела на мать — на женщину, которая всегда казалась ей такой простой, такой обычной, такой скучной в своей овсянке и халате. И вдруг поняла, что не знает о ней ничего. Что за каждым родителем стоит тень молодости, полной ошибок, тайн и фиолетовых цветов. — Мне нужно подумать, — сказала Надин. Но она уже знала, что не остановится.

***

Ночью, когда дом уснул, Надин сидела за столом в своей комнате, обложившись блокнотами, распечатками и телефоном. Джимми спал на кровати, свернувшись калачиком как кот, рядом лежал открытый ноутбук с форумом конспирологов. Она перечитывала дневник доктора Вэйда в сотый раз. Строчки прыгали перед глазами: «Противоядие — в корне. Если сжечь корень, пока цветок не расцвёл…» «Морозник питается страхом. Эмоции человека становятся его почвой» «Я создал монстра» Но корня в лаборатории не было. Они обыскали каждый угол — и в тот раз, и сейчас. Ничего. Только цветы, плесень и пустые склянки. Плесень. Надин замерла. Она вспомнила, как в прошлом месяце, когда у неё случился обморок в старом городе, она упала возле стены, покрытой странным налётом — серо-зелёным, с фиолетовыми вкраплениями. Она тогда подумала, что это просто грибок. Сырость. Старое здание. Но цветы росли именно там, где была влажность. Где распадалась органика. Где плесень — их ближайшая родственница по биологической классификации — создавала идеальную среду. — Джимми, — она потрясла брата за плечо. — Проснись. Мне нужно знать, кто в нашем городе работал с плесенью. С грибками. С токсинами. — Ты охренела? Четыре утра, — пробормотал Джимми, но глаза уже открыл — параноики не спят глубоко. — Зачем тебе? — Вспомни. В дневнике Вэйд пишет, что цветок вывели в лаборатории. Но противоядие где-то отдельно. Корень. Если сжечь корень. Но корня в лаборатории нет. Значит, его вывезли. Кто мог забрать результаты исследований? Джимми сел на кровати, почёсывая затылок. Глаза его уже блестели — азарт охотника за тайнами проснулся. — Учёные. Если проект закрыли, образцы могли передать в другое учреждение. Школа. Больница. Университет. Но в Сентфоре нет университета. Зато есть школа, которую построили на месте старого пансионата в… — он застучал по клавишам, — в 1952 году. Через двадцать девять лет после последней записи Вэйда. — Школа, — медленно повторила Надин. — Наша школа. — Возможно. Но это не точно. Нужно больше данных. Надин встала, прошлась по комнате. Фиолетовая царапина на руке пульсировала — не больно, но навязчиво, как напоминание. — Подожди, — она остановилась. — Директор школы. Мистер Харрисон. Он пришёл к нам три года назад, до этого работал в архивах. Каких архивах? — Городских, — Джимми уже листал что-то на телефоне. — Над, тут пишут, что он курировал передачу исторических документов из старого города в школьный музей. Это было в местной газете. За пять лет до того, как его назначили директором. — Значит, он знал про лабораторию, — глаза Надин загорелись. — Он видел документы. Может быть, даже образцы. Он мог… — Взять корень себе? — закончил Джимми. — Зачем директору школы корень столетнего растения, которое вызывает галлюцинации и потерю памяти? — Не знаю, — Надин схватила телефон, набрала сообщение Дексу. «Завтра идём к директору. Есть теория». — Но я собираюсь это выяснить. Телефон завибрировал через секунду: «Я с тобой. Даже если Брукс опять будет лезть». Следующее сообщение — от Руди: «Ты как? Могу приехать. «. Надин посмотрела на два окна в телефоне — два имени, два мира. Убрала телефон в карман и не ответила ни тому, ни другому. Потому что ответа она не знала. За окном, в доме через дорогу, горел свет. Декс тоже не спал. Где-то в городе, в своём фургоне, Руди, наверное, сжимал руль и смотрел на звёзды. А фиолетовая царапина на руке Надин светилась всё ярче. «Мама потеряла память на три года», — подумала она. «А что, если я потеряю не память? Что, если цветок забирает не прошлое, а будущее? И чем дольше я жду, тем меньше у меня времени?» Она открыла ноутбук. В поисковой строке набрала: «Мистер Харрисон, директор школы Сентфор, архив, 1952». Результатов было немного. Но одно фото привлекло её внимание. Мистер Харрисон, молодой, без седины, стоит в каком-то подвале. На заднем плане — стеллажи с банками. На банках — этикетки. И на одной из этикеток, если увеличить, можно разобрать: «Helleborus. Образец № 7. Корневая система. Не вскрывать». Надин увеличила фото. Поверить не могла своим глазам. Банка с корнем. В школьном подвале. Под кабинетом директора. Она выключила ноутбук, легла на кровать и уставилась в потолок. Завтра, — подумала она. — Завтра мы заканчиваем это раз и навсегда. Фиолетовый рубец на её руке пульсировал в такт сердцу. Где-то в старом городе, в темноте заброшенной лаборатории, цветы раскрывали свои бутоны, питаясь чужими страхами. А директор школы Сентфор мирно спал в своём доме, не зная, что завтра к нему в гости заявятся редактор школьной газеты, парень с татуировками и капитан баскетбольной команды. И что эта троица перевернёт его кабинет вверх дном.