Глава 9. Нарцисс треснул

Старый город в два часа ночи выглядел как сон, который вот-вот перейдёт в кошмар. Луна висела низко, огромная, бледная, заливая пустые улицы молочным светом, в котором тени казались живыми. Фиолетовые цветы светились ярче обычного — может быть, из-за тишины, может быть, из-за того, что Надин уже привыкла к их свечению и больше не отводила взгляд. Она пришла одна. Руди ничего не знал. Джимми спал, подсунув под щёку телефон. Мать вырубилась в гостиной перед телевизором, отец — в своей комнате. Дом Россов затих, и Надин выскользнула через чёрный ход, как призрак, как та самая девушка из дешёвых романов, которой она клялась никогда не быть. Декс ждал у входа в лабораторию. Сидел на ступеньках, прислонившись спиной к ржавой двери, и смотрел на звёзды. Без куртки. В одной тонкой чёрной футболке, несмотря на холод. Татуировки на руках — драконы, черепа, руны — в лунном свете казались живыми, движущимися. — Опоздала, — сказал он, не оборачиваясь. — На пять минут. — Я считал. Он поднялся, протянул ей руку. Надин взяла — и снова почувствовала тот самый холод его пальцев. Но теперь он не пугал. Теперь он казался частью его, как татуировки, как усмешка, как этот вечный запах бензина и полыни. — Зачем ты меня позвал? — спросила она, когда они вошли внутрь. — Мы же договорились ждать до завтра, когда подключим Руди. — Руди не нужен, — Декс шёл впереди, освещая фонариком дорогу. — Это моя история. И я хочу, чтобы ты узнала её от меня. Не от газетных вырезок и не от форумов твоего брата-параноика. Они поднялись на второй этаж — по лестнице, которая скрипела так, будто каждую секунду собиралась рухнуть. Здесь лаборатория выглядела иначе. Меньше хаоса, больше порядка. Столы, покрытые пылью, но расставленные ровно. Стеллажи с книгами, которые кто-то аккуратно протирал — недавно, судя по отсутствию толстого слоя пыли. — Это был его кабинет, — тихо сказал Декс, останавливаясь посреди комнаты. — Моего отца. Надин замерла. Отец Декса. Тот, о котором никто в школе ничего не знал. Тот, который не приходил на родительские собрания. Тот, который, как шептались, «был не в себе» или «уехал в другой город». — Он работал здесь, — продолжил Декс, садясь на край стола. — Не официально. По ночам. Тайком. Он был ботаником, понимаешь? Закончил университет, специализировался на редких растениях. И когда нашёл в архивах Сентфора упоминания о морознике… он помешался на этом. — Декс… — Дай договорить, — он поднял на неё глаза, и в них не было привычной насмешки. Только усталость. Старая, выжженная усталость человека, который слишком долго носил в себе то, что нельзя выговорить. — Три года назад он сказал, что нашёл корень. Что сможет создать антидот. Что спасёт всех, кто пострадал от цветов. Я не поверил. Я сказал, что он сумасшедший. Мы поругались. Я ушёл. Тишина стала плотной, как вода. — А на следующий день он исчез, — Декс сжал край стола так, что побелели костяшки. — Не забрал вещи. Не написал записку. Не снял деньги с карты. Просто… пропал. Полиция сказала — самоубийство. Мол, депрессия, трудности с работой, сын-подросток, который вечно влипает в истории. Закрыли дело через две недели. — Но ты не поверил. — Я нашёл это через месяц, — он кивнул на ящик стола. — Его дневник. Он вёл его здесь, в лаборатории, последние полгода. Там всё — про цветы, про корень, про то, как морозник… — он запнулся, — как он зовёт. Растение, мать его. Оно зовёт людей. Не всех. Только тех, у кого в крови есть… предрасположенность. Тех, кто однажды уже касался цветка. Надин машинально посмотрела на свою руку. На фиолетовую царапину. — Да, — Декс перехватил её взгляд. — Ты теперь тоже в группе риска. Как и я. Как моя мать, которая потеряла память пять лет назад. Морозник оставляет след. И этот след… он тянет тебя обратно. В старый город. К цветам. К корню. Он встал, подошёл к ней. Остановился в шаге. Его глаза — тёмные, глубокие, без защиты — смотрели прямо в её. — Я полез в старый город не потому, что мне было весело, Росс. Не потому, что я «типичный плохиш из плохой книжки». Я полез, потому что мой отец там. Где-то. Не мёртвый. Живой. Но не здесь. Морозник забрал его — увёл в свои дебри, в свой фиолетовый ад. И если я не найду корень и не сожгу его, я никогда не узнаю, что с ним случилось. И ты… — он коснулся её щеки, осторожно, будто боялся разбить, — ты тоже можешь исчезнуть. Надин не отстранилась. Не отвела взгляд. Вместо этого она подняла руку и накрыла его пальцы своими. — Почему ты никому не рассказал? — спросила она шёпотом. — А кому? — горько усмехнулся Декс. — Учителям, которые считают меня отбросом? Полиции, которая закрыла дело, даже не спросив меня? Поппи Мерсон, которая снимет видео «школьный психопат рыдает над дневником папочки» и наберёт миллион просмотров? — Мне, — сказала Надин. — Ты мог рассказать мне. — Я рассказываю. Сейчас. Он стоял перед ней — высокий, сильный, весь в чёрном и татуировках, с репутацией хулигана и глазами человека, который слишком долго плакал в подушку по ночам, чтобы кто-то увидел. — Я похож на плохиша, — тихо сказал он, — потому что мне насрать на всех, кто смотрит на меня свысока. На школу, на оценки, на мнение соседей. Мне насрать, пока я не нашёл того, кому не насрать на меня. — Декс… — Ты первая, кто не испугался, — он провёл большим пальцем по её скуле. — Когда я сказал про цветы. Когда я приехал к твоему дому. Когда поцеловал на балу. Ты испугалась, но не убежала. Ты ударила меня, но не убежала. Ты ненавидишь меня, но всё равно пришла сюда ночью, одна, потому что я позвал. — Я не ненавижу тебя, — выдохнула Надин. — Знаю, — он наклонился, и его губы замерли в сантиметре от её, не касаясь. Только дыхание — тёплое, горьковатое, с ментолом и правдой. — Поэтому я и показал тебе это всё. Потому что если кто и сможет помочь мне найти отца и не сойти с ума по пути — это ты. Они не вышли из лаборатории до рассвета. Декс показал ей дневник отца — потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, исписанную мелким, каллиграфическим почерком, переходящим в лихорадочный бред на последних страницах. Надин листала, впитывая слова, понимая, что держит в руках чью-то жизнь, чей-то распад, чью-то надежду. А потом они сидели на краю крыши — той самой, откуда открывался вид на старый город, на фиолетовое зарево цветов, на пустые дома и далёкие огни Сентфора. Декс обнимал её за плечи, она прижималась к его груди, и впервые ей не было холодно. — Знаешь, — сказал он в её волосы, — когда я был маленьким, отец водил меня сюда. Пока лаборатория ещё не была заброшена. Он показывал мне растения, рассказывал, как они дышат, как живут. Я тогда думал, что он сумасшедший. А теперь… теперь я понимаю, что он просто любил их слишком сильно. Так сильно, что они забрали его в ответ. — Мы найдём его, — прошептала Надин. — Я обещаю. — Не обещай того, что не можешь исполнить, Росс, — усмехнулся Декс, но в усмешке не было яда. Только горечь. — А я и не обещаю. Я просто говорю факт. Он повернул её лицо к себе, заглянул в глаза. Фонари далеко внизу отражались в его зрачках, делая их похожими на две маленькие звезды. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю. Декс не смотрел на горизонт. Он смотрел на неё. В упор. Тяжело. Так, будто пытался прочитать что-то на самом дне её зрачков. — Ты лезешь туда, куда не просят, — сказал он тихо. — Ты задаёшь вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Ты выглядишь так, будто сейчас развернёшься и уйдёшь, но остаёшься. — Это комплимент? — спросила Надин, чувствуя, как ветер треплет её волосы. — Это диагноз. Он не улыбнулся. И тогда Надин поняла, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Потому что Декс никогда не был серьёзным. А сейчас — был. Он поцеловал её. Медленнее, чем в первый раз. Тот поцелуй на балу был пожаром, взрывом. Этот — был чем-то совсем другим. Он начался с того, что Декс коснулся её щеки кончиками пальцев — прохладных, чуть шершавых. Провёл по скуле, по краю челюсти, останавливаясь на подбородке. Приподнял её лицо. И замер. Он смотрел на неё так, будто запоминал каждую чёрточку. Будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Надин видела его глаза в полумраке — огромные, тёмные, без дна, и в них не было привычной самоуверенной усмешки. Только что-то хрупкое. Почти испуганное. А потом он наклонился и поцеловал её в уголок губ. Легко. Почти неслышно. Как будто пробуя. Провёл губами по её нижней губе — медленно, мучительно медленно, заставляя её сердце пропустить удар. Надин выдохнула ему в рот — тёплое, рваное — и Декс сломался. Он вжался в её губы уже настойчивее, но всё ещё мягко. Не кусал. Не рвал. Его язык скользнул внутрь с почтительной осторожностью, как будто она была чем-то священным. Он целовал её так, будто боялся сломать. Будто она была тем самым корнем, который он искал три года — последним шансом, нитью, оборвав которую, он потеряет всё. Надин запустила пальцы в его чёрные волосы, притянула ближе. Они были мягкими, путались между её пальцами, и Декс тихо — почти неслышно — застонал. От этого звука у неё всё внутри перевернулось. Он отстранился на миллиметр, посмотрел на неё — её губы уже припухли, глаза блестели, щёки горели — и снова поцеловал. Теперь глубже. Тягуче. Так, будто они расставались навсегда. Он обхватил её лицо обеими ладонями, большими пальцами гладил скулы, а губами неторопливо исследовал её рот — верхнюю губу, нижнюю, уголки, проводил языком по внутренней стороне, заставляя Надин выгибаться вперёд, теряя равновесие на краю крыши. Она чувствовала стук его сердца. Громкий. Неровный. Живой. Он бился в такт её собственному — бешеному, испуганному, счастливому. Декс пах дымом, кожей и чем-то солёным — возможно, морем, возможно, потом. Она притянула его за шею ещё ближе, отвечая с той же осторожной жадностью, боясь спугнуть, боясь, что это сон. Он отстранился первым. Уткнулся лбом в её лоб, тяжело дыша. Его пальцы всё ещё лежали на её лице, дрожали чуть-чуть. — Чёрт, Надин, — прошептал он хрипло. — Ты даже не представляешь… Она не дала ему договорить. Поцеловала сама — резко, сбивчиво, прикусив его нижнюю губу. Декс тихо засмеялся — впервые за этот вечер — и ответил. Уже смелее. Но всё так же бережно. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, но не тянули, а гладили. Ласкали. Как самое дорогое. Где-то внизу, в темноте, фиолетовые цветы раскрывали свои бутоны. Медленно, беззвучно, выпуская в воздух свои споры. А здесь, на крыше, под холодным небом Сентфора, под россыпью звёзд, которые выглядели как выбитые пулями отверстия во мраке, происходило что-то, что не поддавалось никакой логике, никакому расследованию, никакой журналистской этике. Они стали ближе, чем просто союзники. Ближе, чем просто два человека, которых свела вместе тайна. Ближе, чем следовало. Надин не знала, как это назвать. Дружбой? Случайностью? Ошибкой? Но когда через час Декс уснул у неё на плече, уронив голову на её макушку, и его дыхание стало ровным и спокойным — впервые за всё время, что она его знала, — она подумала одну вещь. Одну-единственную, от которой у неё закружилась голова сильнее, чем от любого токсина, выпущенного цветами внизу: «Кажется, я влюбляюсь». Она закрыла глаза. Прижалась щекой к его макушке. И позволила себе в это поверить. Хотя бы на одну ночь. За окнами лаборатории светало. Фиолетовое свечение цветов меркло под лучами восходящего солнца. Где-то в городе просыпался Руди, который даже не подозревал, что этой ночью Надин была не дома, а в объятиях того, кого он ненавидел больше всего на свете.