Глава 10. Баскетбол и кровь

Спортзал школы Сентфор гудел как растревоженный улей. Трибуны были забиты до отказа — ученики, учителя, родители, даже несколько выпускников прошлых лет, пришедших посмотреть финальную игру сезона. Запах попкорна, пота и дешевого парфюма смешивался в единый коктейль, от которого кружилась голова. Болельщики размахивали плакатами, девчонки из группы поддержки кричали так, что звенело в ушах, а на табло горели цифры: «Сентфор — 68, Риджвуд — 67». Три секунды до конца. Руди Брукс держал мяч. Его руки дрожали — не от страха, от усталости. Он бегал, прыгал, блокировал, перехватывал уже тридцать шесть минут, почти без замен. Пот заливал глаза, колено саднило после падения во втором периоде, а палец на правой руке — тот самый, которым он сейчас держал мяч, — болел так, что мир вокруг покрывался красной пеленой. Но он не мог остановиться. Потому что на трибунах, в третьем ряду, сидела она. Надин. В своей обычной клетчатой рубашке поверх школьной формы, с растрёпанными чёрными волосами и горящими карими глазами. И рядом с ней, облокотившись на колено и жуя соломинку от пустого стакана, сидел Декс Хок в своей чёрной куртке, и его губы шевелились — он что-то говорил ей на ухо. Надин смеялась. Смеялась, чёрт возьми, во время финальной игры сезона, когда её лучший друг умирал на площадке. Руди стиснул зубы. Свисток. Защитник Риджвуда бросился на него, но Руди сделал ложный выпад, обошёл его слева, прыгнул. Кольцо было близко — слишком близко, чтобы промахнуться, и слишком далеко для сломанного пальца. Он бросил. Мяч описал дугу — медленную, невыносимо долгую, под вздохом трёх сотен зрителей. И вонзился в кольцо. Сетка взметнулась, как флаг победителя. Трибуны взорвались. Руди рухнул на паркет, не чувствуя ног. Команда налетела на него сверху — Лиам, Тед, другие парни, все кричали, хлопали по плечам, трясли его как тряпичную куклу. Тренер плакал в углу — или кашлял, Руди не понял. Где-то на трибунах его мать обнимала отца. Какая-то девчонка из группы поддержки пыталась его поцеловать. Он не видел никого. Только Надин. Которая спускалась по лестнице, расталкивая толпу, с лицом, на котором был написан самый настоящий страх. — Руди! — она прорвалась сквозь оцепление, опустилась на колени рядом с ним. — Ты гений! Ты просто… боже, ты сломал палец? — она заметила, как он держит правую руку — неестественно, бережно, будто она была не его. — Ерунда, — выдохнул Руди, пытаясь улыбнуться. — Просто вывих. — Это не вывих, идиот. Это перелом. Я видела, как ты упал. Зачем ты продолжил? — А ты зачем продолжила своё расследование, после того как чуть не умерла от токсина? — он посмотрел на неё — усталый, потный, с разбитой губой и сломанным пальцем, но с этим дурацким огнём в зелёных глазах. — Потому что не могла иначе. Вот и я не мог. Надин хотела что-то сказать, но вместо этого просто обняла его. Прямо на паркете, под крики толпы и вспышки камер. Крепко, по-настоящему, так, что он почувствовал запах её шампуня — яблоки и корица, детство, дом, всё, что он любил. Руди закрыл глаза и спрятал лицо в её волосах. Всего на секунду. Позволил себе эту слабость — один вдох, одно прикосновение, одну ложь самому себе, что это не последний раз. — Если он сделает тебе больно, — прошептал он так тихо, чтобы никто не услышал, — я убью его. Надин замерла. Отстранилась. Посмотрела на него — на его сломанный палец, на его разбитую губу, на его глаза, в которых не было места шуткам. — Руди… — Поздравляю с победой, Брукс, — раздался голос сверху. Декс стоял над ними, засунув руки в карманы, с непроницаемым лицом. В свете софитов его татуировки казались чёрными трещинами на коже. Он смотрел на Руди. На Надин. На то, как её ладонь всё ещё лежала на плече лучшего друга. — Хок, — кивнул Руди, поднимаясь с помощью Лиама. — Ты потерялся? Школьные мероприятия обычно не твоя стихия. — А я за компанию, — Декс перевёл взгляд на Надин. Спросил без слов: «Ты идёшь?». Надин не ответила. Но Руди всё понял. — Ладно, — сказал он, отводя глаза. — Идите. Я… мне нужно в медпункт. Палец правда болит. — Я провожу тебя, — начала Надин. — Не надо, — слишком резко. Он взял себя в руки, выдавил улыбку — ту самую, которая всегда заставляла её верить, что всё хорошо. — Рад за тебя, Надс. Серьёзно. Ты выглядишь счастливой. Он развернулся и пошёл к выходу, держа сломанную руку перед собой, как знамя проигравшей битвы.

***

Раздевалка опустела через полчаса. Игроки разошлись — кто в душ, кто к родителям, кто праздновать победу. Остался только Руди. Сидел на скамейке, с перемотанным пальцем, в одной майке, мокрой от пота, и смотрел в стену перед собой. Дверь открылась без стука. — Ты идиот, — сказал Декс, входя и прислоняясь к шкафчикам. — Играть с переломом. Это уровень идиотизма, который я уважаю, но всё равно идиотизм. — Ты пришёл позлорадствовать? — лениво спросил Руди, не поднимая головы. — Или добить? Выбирай, я устал для двух раундов. — Я пришёл поговорить. — Мы не друзья, Хок. Нам не о чем говорить. Декс оттолкнулся от шкафчиков, подошёл ближе. Встал напротив, скрестив руки на груди. Татуированный, чёрный, опасный — и совершенно спокойный. — Это насчёт Надин, — сказал он. — Ты должен отвалить. Руди медленно поднял голову. Его зелёные глаза встретились с карими. В воздухе запахло озоном, как перед грозой. — Что ты сказал? — Ты не глухой, Брукс. — Декс не повышал голоса. Он вообще говорил тихо, почти ласково, и это было страшнее крика. — Отвали. Перестань ходить за ней с этими щенячьими глазами. Перестань приносить ей грёбаный кофе каждое утро, будто ты её чёртов муж. Перестань быть её «лучшим другом», который на самом деле хочет затащить её в постель с тех пор, как у тебя встал впервые. Руди поднялся. Он был выше Декса на пару сантиметров, но сейчас разница казалась незначительной. — Заткнись на хер, — процедил он сквозь зубы. — Ты ничего не знаешь о нас. — А что я должен знать? — Декс усмехнулся — криво, по-своему, с такой мерзкой уверенностью, что Руди захотелось вмазать. — Что вы вместе ходили в детский сад? Что она плакала на твоём плече? Что ты спас её сто раз, а она тебя даже не поцеловала? Это не делает тебя героем, Брукс. Это делает тебя грёбаным куколдом, который боится признаться, потому что знает — ответ будет «нет». Ты стоишь в сторонке и смотришь, как её трахает другой, и называешь это дружбой. Руди побелел. Настоящая, мертвенная бледность, от которой веснушки на его лице стали похожи на ожоги. — Ты охренел, — выдохнул он, сжимая кулак здоровой руки. Сломанный палец пульсировал адской болью, но он почти не чувствовал её. — Ты сейчас пересёк черту, Хок. — А ты пересёк её, когда решил, что имеешь право лезть в наши отношения, — Декс не отступил ни на шаг. Наоборот — приблизился, и теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. Декс пах табаком, железом и ею. Надин. Её запах въелся в его кожу, и это бесило Руди до зубовного скрежета. — Она моя, Брукс. Не твоя. Не «общая». Моя. И она отдалась мне полностью. Ты понял, что я сказал? Полностью. Она приходила ко мне ночью. Сама. Кончала, выкрикивая моё имя. Пока ты тут скакал с мячом и ломал пальцы, она лежала в моей постели и просила ещё. Кровь ударила Руди в голову с такой силой, что в глазах потемнело. — Мразь, — он двинулся на Декса, но тот даже не пошевелился — стоял как вкопанный, с этой своей кривой ухмылкой, за которой пряталось что-то другое. Что-то, что Руди не мог разглядеть из-за красной пелены ярости. — Ты используешь это, чтобы унизить меня? Ты говоришь о ней как о вещи! — Нет, — голос Декса вдруг стал тише, и эта перемена заставила Руди замереть на месте. — Я говорю это, чтобы ты наконец понял, придурок. Она не твоя спасательная операция. Она не девочка в беде, которую ты должен защищать. Она сделала свой выбор. И её выбор — не ты. Руди стоял, тяжело дыша. Кулаки дрожали. Лицо горело. В голове смешались боль, злость и что-то ещё — липкое, тошнотворное, от чего хотелось выть. — Ты не знаешь её, — повторил он, но голос его сел. — Ты не знаешь, что она любит на завтрак. Не знаешь, как она плачет, когда никто не видит. Не знаешь, что она боится грозы, но никогда в этом не признается. Ты не заслужил её. — Может быть, — Декс кивнул, и это простое движение сбило Руди с толку. Он ожидал продолжения драки, а не… согласия? — Может, не заслужил. Но я с ней. А ты — нет. Ты был здесь всё это время, Брукс, но так и не решился. Ты ждал идеального момента. А его не будет. Понимаешь? Не будет грёбаного идеального момента. Надо брать, пока тебя не опередили. А ты стоял в сторонке с цветами и кофе и думал «потом». — Ты хоть понимаешь, что если ты её бросишь… — начал Руди, и его голос сорвался на хрип. — Я не брошу её, — перебил Декс, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Руди внутри всё перевернулось. Боль. Настоящая, незащищённая боль, которую Декс, казалось бы, не мог испытывать. — Ты думаешь, мне насрать на неё? Думаешь, я просто развлекаюсь? Я не спал с ней потому что «мог». Я спал с ней, потому что не могу дышать без неё. Потому что когда она рядом — в моей башке перестаёт шуметь. Потому что она единственная, кто посмотрела на меня не как на свалку проблем. Так что давай, Брукс, ударь меня. Скажи, что я мразь. Мне похер. Но не лезь к ней. Не усложняй ей жизнь своими страданиями. У неё и так ведро дерьма на голову. Цветы эти, директор-мудак, её мать с потерей памяти. А ты ещё тут будешь разыгрывать трагедию «она выбрала не того». Руди опустил кулак. Сел обратно на скамейку. Уронил голову в ладони. Тишина была такой плотной, что звон в ушах казался громким как сирена. — Ты не представляешь, как это — любить кого-то всю жизнь и смотреть, как он уходит к другому, — сказал Руди глухо, в пол. — Ты не представляешь, каково это — стоять и улыбаться, когда внутри тебя всё горит. Я хочу её счастья. Даже если оно не со мной. Но, блядь, как же это больно. Декс молчал. Смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было больше ни ухмылки, ни вызова. Только что-то похожее на усталое понимание. — Представляю, — сказал он тихо. — Мой отец исчез три года назад. Я до сих пор иду по его следам и знаю, что, скорее всего, найду не живого человека. И каждый день я смотрю на его фотографию и думаю «почему ты не взял меня с собой? почему ты не сказал? почему ты выбрал чёртов цветок вместо меня?». Так что не надо мне рассказывать про боль, Брукс. Я в ней купаюсь с детства. Он развернулся, пошёл к двери. — Я не прошу тебя дружить со мной, — сказал он, уже взявшись за ручку. — Я прошу тебя не стоять у неё на пути. Она заслуживает свободы. От всего. От цветов, от прошлого, от тебя. — Если ты сделаешь ей больно… — начал Руди, поднимая голову. — Знаю, — Декс обернулся. На этот раз усмехнулся — устало, почти нежно. — Уничтожишь меня. Ты уже говорил. Я запомнил. — Я серьёзно, Хок. — А я, Брукс, — Декс толкнул дверь, и свет из коридора упал на его лицо, — никогда не был серьёзнее. Дверь закрылась. Руди остался один. Сидел на скамейке, сжимая сломанный палец здоровой рукой, и чувствовал, как под рёбрами что-то кровоточит. Сердце. А за стеной всё ещё праздновали победу. Но он проиграл. Не игру — войну, которая длилась всю его жизнь. Дверь вдруг приоткрылась снова. Лиам просунул голову. — Ты как, капитан? — спросил он тихо. — Нормально, — ответил Руди, не поднимая глаз. — Просто палец болит. Лиам ничего не сказал. Просто сел рядом, протянул бутылку воды. И они сидели в темноте — капитан и его товарищ, — и молчали о том, о чем вслух не говорят. Потому что иногда дружба — это не слова. Это просто быть рядом. Даже когда твой лучший друг выбрал другого. А Декс вышел на парковку, сел на байк и долго не заводил его. Сидел, глядя на звёзды, и думал о том, что он только что сделал. Что использовал интимное, которого даже не было, как оружие. Что унизил Руди не ради победы — ради того, чтобы тот отступил. Ради её спокойствия. Но оправдать себя не получалось. — Ты кусок дерьма, Хок, — сказал он себе вслух. И завёл байк. Байк взревел, разрезая ночь Сентфора на две половины. Как и этот разговор — на тех, кто любит, и тех, кто не умеет любить правильно.