Глава 11. Грязная игра Поппи

Школа Сентфор гудела как трансформаторная будка перед взрывом. В коридорах перешёптывались, в столовой — перешёптывались громче, в раздевалках уже не шептались, а откровенно ржали. К полудню новость облетела все классы, включая учительскую, где миссис Гилмор случайно запустила кофе в клавиатуру, когда увидела заголовки. Поппи Мерсон сделала своё дело. В девять утра на её странице появился пост. Серия фотографий — старых, выцветших, но от того не менее убийственных. Декс Хок в обнимку с какой-то рыжей на вечеринке. Декс, целующий брюнетку у стены клуба. Декс, с сигаретой и с рукой на талии девушки в красном платье — не Надин, другой. И под всем этим — подпись, написанная с идеальной жестокостью инфлюенсера, который знает, как сделать больнее: «Очередная жертва нашей школьной журналистки. Думаете, вы особенные? Думаете, он вас любит? Посмотрите на эти фото. Вы такая же, как они. Просто номер в телефоне. И когда вы надоедите — он найдёт следующую. #Сентфор #правда #плохишинелюбят» Пост завирусился за час. Три тысячи лайков. Двести комментариев, половина из которых — смеющиеся эмодзи. Учителя делали вид, что ничего не происходит. Надин узнала обо всём на большой перемене. Она стояла у своего шкафчика, перекладывая учебники, когда Миранда подбежала к ней с телефоном в руке, бледная как мел. — Надин, смотри. — Что? — Надин взяла телефон. Прочитала. Перечитала. Потом перечитала в третий раз, потому что слова не хотели складываться в предложения. Фотографии Декса. С другими. Те же татуировки, та же ухмылка, но другие глаза, другие губы, другие имена, которых Надин не знала и не хотела знать. Внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — что-то более хрупкое. Доверие. Или то, что она принимала за доверие. — Это старая херня, — сказала Миранда, забирая телефон обратно. — Ему было пятнадцать, Надин. Пятнадцать! Кто не дурак в пятнадцать? — Я в пятнадцать не целовалась с тремя разными девушками за один месяц, — ровно ответила Надин, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Ты вообще ни с кем не целовалась в пятнадцать, потому что была занята расследованием пропажи школьного бюджета. — Спасибо, что напомнила. Надин закрыла шкафчик и пошла по коридору. Толпа расступалась перед ней, как море перед Моисеем — кто из любопытства, кто из страха. Шёпот следовал за ней шлейфом: «Видела фото? У неё лицо сейчас… Жалко её». «Сама виновата, нефиг с таким связываться». «А говорили, она умная. Журналистка, блин». Надин сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Лицо горело. На глаза наворачивались слёзы — от злости, от стыда, от унижения. Но она не плакала. Ни за что. Не перед ними. Она дошла до конца коридора, свернула за угол — и увидела Руди. Он стоял у стены, напротив Поппи, которая снимала себя на телефон, улыбаясь своей идеальной улыбкой. Камера была направлена на неё — очередное сторис, очередной удар. — Мерсон, — голос Руди был тихим. Таким тихим, что все вокруг замолчали, чтобы расслышать. А когда расслышали — пожалели об этом. — Убери телефон. — Ой, Руди, привет! — Поппи даже не опустила камеру. — Поздравляю с победой! Ты был великолепен. Кстати, ты в курсе, что твоя подружка спит с тем психом? — Я сказал, убери телефон. — Я снимаю для подписчиков, — она кокетливо наклонила голову. — Они хотят знать, что думают о скандале ключевые игроки. Руди сделал шаг. Потом второй. Он двигался медленно, как большая кошка перед прыжком, и в его зелёных глазах не было ничего от того доброго, забавного капитана, которого все знали. Был только холод. Ледяной, арктический холод, от которого у Поппи дрогнула рука. — Я сказал, — он протянул руку и выхватил телефон так быстро, что Поппи не успела моргнуть, — убери. Грёбаный. Телефон. Телефон хрустнул в его пальцах. Не сильно. Он не сломал его — просто сжал достаточно, чтобы на экране пошли трещины, как паутина. Как те самые фиолетовые прожилки под кожей у людей, которых забрал морозник. Поппи побелела. — Ты… ты с ума сошёл? Это айфон пятнадцатый! Мои подписчики! — Плевать мне на твоих подписчиков, — Руди шагнул к ней, нависая над всей её идеальной причёской, идеальным макияжем, идеальной ложью. — Слушай сюда, Мерсон. И слушай внимательно, потому что я не буду повторять. Ты выложишь пост, в котором извинишься перед Надин. Ползучее, унизительное извинение, чтобы каждый, кто это прочитал, понял, какая ты гнилая тварь. И ты удалишь все эти чёртовы фотографии. Все. До единой. — Или что? — Поппи попыталась усмехнуться, но её голос дрожал. — Ты меня ударишь? Капитан команды бьёт девушку? Хорошее заголовок. — Или я расскажу всем, — Руди наклонился к её лицу, и теперь только он и она существовали в этом мире, — откуда у тебя деньги на этот айфон и на твои «элитные» курсы по макияжу. Расскажу про твоего спонсора, который на самом деле не спонсор, а пятидесятилетний мужик из соседнего города, который платит тебе за фото в белье. У меня есть скрины, Мерсон. Хочешь, чтобы твои подписчики узнали, как их «идеальная девочка» зарабатывает на жизнь? Поппи позеленела. Вокруг стояла мёртвая тишина. Даже охранник на входе замер с открытым ртом. — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Я капитан баскетбольной команды, — сказал Руди, выпрямляясь. — Я могу всё, что захочу. И мне насрать на последствия. Ты тронула Надин — ты тронула меня. Не смей трогать её имя. Поняла? Он развернулся, бросил её телефон на пол — экраном вниз, чтобы трещины стали ещё заметнее — и пошёл прочь. Толпа расступилась перед ним, как перед королём. Поппи стояла посреди коридора, дрожа, с разбитым айфоном у ног, и впервые в жизни не знала, что сказать в камеру. А Руди шёл по коридору, и каждая девушка, которую он проходил, смотрела на него так, будто он только что выиграл Олимпийские игры, спас котёнка из пожара и признался в вечной любви одновременно. Но он искал глазами только одну. Он нашёл её в тупике у лестницы — Надин сидела на ступеньках, уронив голову на колени, и плечи её вздрагивали. Не плакала. Просто дышала слишком глубоко. — Надс, — он сел рядом, не касаясь. — Я всё уладил. — Ты не должен был, — голос глухой, в пол. — Это не твоё дело. — Это всегда моё дело, если речь о тебе. Она подняла голову. Глаза красные, но сухие. — Где Декс? — спросила она. Руди помолчал. Потом кивнул в сторону пожарного выхода. — Там. Курит. — Он видел, что произошло? — Он всё видел. — Голос Руди был ровным, но в нём проступила сталь. — Стоял у выхода, курил и смотрел. Сделал вид, что его это не касается. Надин закрыла глаза. — Спасибо, Руди, — сказала она тихо. — Ты… ты настоящий друг. Друг, — повторил Руди про себя. — Снова друг. — Всегда, пожалуйста. — сказал он вслух и улыбнулся той улыбкой, которая ничего не стоила, кроме всего.

***

Пожарный выход был холодным и гулким. Декс стоял на верхней площадке, опершись на перила, и дым от сигареты тянулся вверх, к серому осеннему небу. Он не обернулся, когда Надин открыла дверь. — Ты видел, — сказала она, остановившись в шаге от него. — Видел. — И ты ничего не сделал. Декс глубоко затянулся, выпустил дым медленно, как будто хотел растянуть удовольствие или отсрочить разговор. — А что я должен был сделать, Росс? — спросил он, не поворачиваясь. — Разбить ей телефон? Устроить сцену? Дать ей то, чего она хотела — реакцию, драку, контент на неделю вперёд? Поппи мечтает, чтобы я на неё наорал. Или ударил. Тогда она станет жертвой, а я — монстром. А твоя репутация журналистки, которая связалась с психом, рухнет окончательно. — А Руди, значит, можно? — в голосе Надин прозвучала горечь. — Руди можно заступаться, а тебе — нет? Декс наконец повернулся. Его лицо было усталым, под глазами залегли тени — он не спал после той ночи, после их разговора, после всего. — Руди — золотой мальчик, — сказал он тихо. — Ему можно всё. Капитан команды, любимец учителей, красавчик. Если он ломает телефон — это «горячий парень защищает честь подруги». Если я сделаю то же самое — это «психопат напал на беззащитную девушку». Ты сама журналистка, Росс. Ты должна понимать, как работает медиа. Поппи ждала меня. А получила его. И это ударило по ней сильнее, чем любой мой крик. Надин молчала. — Я не бездействовал, — Декс шагнул к ней, бросил сигарету, растоптал носком ботинка. — Я выбрал единственный способ не сделать хуже. И да, я знаю, что это выглядит как трусость. Я знаю, что ты сейчас думаешь. «Он даже не попытался». «Может, Руди был прав». — Я не думаю… — начала она. — Думаешь, — перебил он. — И имеешь на это право. Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Мне насрать на Поппи. Мне насрать на её фотографии, на её подписчиков, на её жалкие попытки сделать мне больно. Всё, что мне не насрать — это ты. И я не собираюсь играть в её грязные игры. Я не танцую под чужую дудку. Никогда. Это не значит, что я не забочусь о тебе. Это значит, что я уважаю тебя достаточно, чтобы не превращать твою жизнь в цирк. Надин смотрела на него долго. На его татуировки, на его усталые глаза, на его сжатые челюсти — он говорил правду, она это чувствовала. Но внутри всё равно ныло. — Ты мог бы просто подойти, — сказала она. — Взять за руку. Сказать «всё хорошо». Не ради Поппи — ради меня. Декс опустил голову. — Знаю, — сказал он. — И я сожалею, что не сделал этого. Просто… я не умею, Росс. Он протянул руку, коснулся её щеки — осторожно, будто боялся, что она отшатнётся. — Прости, — сказал он. Надин не отшатнулась. Но и не улыбнулась. — Я не знаю, правильно ли я сделала, что выбрала тебя, — тихо сказала она. — Я тоже не знаю, — ответил Декс. — Но я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты решишь, что я ошибка. Она посмотрела на его руку — на татуировки, на шрамы, на грязь под ногтями. И накрыла его ладонь своей. — Не заставляй меня жалеть об этом, Хок, — сказала она. — Постараюсь, — он выдохнул что-то похожее на смех. — Обещать не могу. Но постараюсь. За дверью, в коридоре, всё ещё гудела школа. Поппи, наверное, уже строчила новый пост. Руди, наверное, сидел в раздевалке и смотрел в стену. Миранда, наверное, разносила всех в редакционной статье. А они стояли на пожарной лестнице, держась за руки, и чувствовали, как мир трещит по швам. И как где-то глубоко — под рёбрами, под кожей, под всеми шрамами — начинает прорастать что-то новое. То ли любовь. То ли сомнение. В Сентфоре они часто выглядели одинаково.