Глава 14. В ее окне

Окно в комнате Надин всегда открывалось с характерным скрипом — старые петли, которые отец обещал смазать ещё три года назад. Сквозняк колыхнул занавески, и в комнату, легко перемахнув через подоконник, влез Руди. Как делал это сотни раз — раньше, когда они были детьми, когда им было десять, когда пятнадцать, когда он приносил ей мороженое после расставания с каким-нибудь идиотом, когда они просто смотрели фильмы до трёх ночи. Сегодня он пришёл потому, что она написала: «Ты нужен мне». Два слова. Без восклицательных знаков, без смайликов. Просто факт — и он бросил всё, оседлал свой старый фургон, проехал полгорода, припарковался в двух кварталах, чтобы никто не видел, и забрался к ней в окно, как вор. Или как друг. Или как тот, кем он всегда был. Надин сидела на кровати, обхватив колени руками. Лицо опухшее, глаза красные, волосы спутаны. На ней была старая растянутая футболка и джинсы — не та соблазнительная Надин в красном платье, не дерзкая редакторша с огнём в глазах. Просто девушка, которую раздавили. — Привет, — Руди сел рядом, не касаясь. На расстоянии, которое позволяло ей решить — хочет она быть ближе или нет. — Что случилось? — Мы поссорились, — голос Надин был хриплым, сдавленным, как будто она проплакала несколько часов подряд. — С Дексом. — Из-за чего? — Из-за всего. — Она всхлипнула. — Из-за слухов, из-за того, что он… он рассказывал своим друзьям, будто мы спали вместе. Хотя мы не спали. Руди замер. Его зелёные глаза потемнели — не от злости, от напряжения. Он смотрел на неё внимательно, изучая каждое движение, каждый вздох. — Не спали? — переспросил он. — Нет! — Надин резко повернулась к нему, и в её взгляде мелькнула обида. — Ты мне не веришь? — Верю, — слишком быстро сказал Руди. — Просто… он говорил иначе. Не мне, я слышал от других. Что вы… ну. Я думал, это правда. — Это не правда, — отрезала Надин, и на секунду к ней вернулась её обычная огненная дерзость. — Мы не спали. Просто… я не была готова. А он оказался не тем, кто умеет ждать. Руди выдохнул. Неровно, с каким-то внутренним усилием, будто из него вынули пулю. Облегчение и злость смешались в его глазах — она видела это, хотя он старался не показывать. — Не умеет ждать? — голос его был тихим, но в нём появились металлические нотки. — То есть он давил на тебя? — Он спрашивал, хочу ли я его. Говорил, что я его не возбуждаю, что я торможу, что веду себя как… — Надин запнулась, подбирая слова. — Как кто? — Руди сжал кулак. — Как человек, который не знает, чего хочет. Руди отвернулся, посмотрел в окно. В темноте отражалось его лицо — бледное, с обострёнными скулами, с глазами, которые горели холодным огнём. — Он говорил ещё кое-что, — продолжила Надин, чувствуя, что нужно вытащить всё, раз уж начала. — Он сказал… что я хочу тебя. Руди медленно повернулся. — Что? — Он сказал, что Руди влюблён в меня, а я просто вожу его за нос. Что ты куколд, потому что столько лет смотришь, как я с другими, и молчишь. Что я использую тебя как запасной аэродром. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Руди сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах. — А ещё, — Надин сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает новый ком, — он кинул в меня гаечным ключом. Руди вскочил. Не плавно, не сдержанно — резко, будто его подбросило взрывом. Кровать скрипнула, стул, стоящий рядом, упал с грохотом, но Руди не заметил. — Что? — его голос сорвался на хрип. — Что ты сказала? — Он кинул в меня ключ, — повторила Надин, и её голос дрожал. — Когда я сказала, что ухожу. Он просто… взял и бросил. Ключ вонзился в стену рядом с моей головой. — Рядом с твоей… — Руди провёл рукой по лицу, и Надин увидела, как он дрожит. Весь. От плеч до кончиков пальцев. — Надин. Если бы он попал в тебя… — Не попал. — А если бы попал?! — рявкнул Руди, и она вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Он никогда не повышал на неё голос. Никогда. — Ты понимаешь, что он мог убить тебя? Убить, Надин! Этим своим чёртовым ключом, своей тупой яростью, своей… — он задохнулся, не находя слов. — Руди… — Нет! — он заходил по комнате, как зверь в клетке. — Ты не можешь просто сидеть и плакать после того, как какой-то псих чуть не пробил тебе голову! Ты должна в полицию заявить! Должна… — Руди, пожалуйста, — Надин встала, подошла к нему, взяла за руку. — Тише. Всё уже позади. — Позади?! — он остановился, посмотрел на неё — и вдруг его глаза наполнились чем-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не злостью. Не яростью. Чем-то, что копилось годами, десятилетиями, с той самой песочницы. — Не позади, Надс. Ничего не позади. Потому что я… я… Он замолчал. Сглотнул. Отвёл взгляд. — Я не могу больше, — прошептал он. — Смотреть, как ты плачешь из-за других. Как другие делают тебе больно. Как ты выбираешь не тех. И каждый раз я должен быть просто другом. Просто другом, который подтирает слёзы и желает спокойной ночи, а потом идёт домой и не спать всю ночь, потому что… потому что, блядь, я люблю тебя, Надин. Люблю с тех пор, как ты разбила мне нос в песочнице. И каждый день, который я не говорю тебе этого, я умираю по чуть-чуть. Но я молчал, потому что боялся, что если скажу — это будет не взаимно. И я потеряю тебя навсегда. Надин стояла, не дыша. Слова врезались в неё по одному, как те самые ключи — только не в стену, а в сердце. — Ты… — начала она, но голос не слушался. — А теперь этот придурок, — Руди продолжал, и его голос ломался на полуслове, — Этот псих, который чуть не убил тебя, смеет называть меня куколдом? Смеет говорить, что я молчу, потому что я слабак? Я молчал, потому что ты была счастлива! Потому что когда ты улыбалась ему — ты улыбалась так, как я не видел никогда. И я думал, что это того стоит. Что твоё счастье важнее моей любви. — Руди… — Но теперь я вижу, что он не делает тебя счастливой, — Руди шагнул к ней, взял за плечи, заглянул в глаза. В его зелёных глазах горел огонь — не прежний мягкий свет, а настоящее пламя. — Он мучает тебя. Он заставляет тебя плакать. Он поднимает на тебя руку. И я не могу, я не буду просто сидеть и смотреть, как он тебя уничтожает. Он притянул её к себе — резко, почти грубо, не спрашивая, не давая времени опомниться. И поцеловал. Это было не как с Дексом. Там была битва — языки, зубы, ярость. Здесь было нечто другое. Руди целовал её так, будто она была сделана из хрусталя, и он боялся разбить её одним неверным движением. Нежно. Глубоко. Вкус слёз — её слёз, его слёз, тех, которые он сдерживал годами — смешивался с вкусом поцелуя, делая его солёным, живым, настоящим. Надин не сопротивлялась. Не отстранялась. Впервые за долгое время она не думала — не о том, правильно ли это, не о том, что скажут другие, не о том, что будет завтра. Она просто чувствовала. Его руки — сильные, тёплые, мозолистые от баскетбольных мячей — скользнули по её спине, прижимая ближе. Его дыхание — горячее, прерывистое — касалось её щеки. Его сердце билось где-то рядом, в её собственной груди, в унисон. Он целовал её снова и снова — мягко, но настойчиво, будто пытался каждым прикосновением губ сказать то, на что не хватало слов. Надин запустила пальцы в его светлые волосы, такие мягкие, такие родные, и ответила. Сначала робко, а потом смелее, сильнее, ловя его губы в полумраке комнаты. Руди отстранился первым. Шумно выдохнул, провёл большим пальцем по её мокрой щеке. Его зелёные глаза блестели — не от слёз, нет, от того самого огня, который только что выплёскивался в словах. — Прости, — прошептал он хрипло. Лоб к её лбу. Дыхание сбитое, горячее. — Я не спросил. Я… чёрт, Надин, прости, я должен был спросить, я не хотел… Она не дала ему договорить. Её пальцы легли ему на губы — мягко, бережно — и она покачала головой. В её карих глазах, ещё влажных от недавних слёз, горело что-то совсем другое. Тёплое. Смелое. — Не извиняйся, — сказала она тихо, почти неслышно. — Пожалуйста. Не извиняйся. Руди замер. Секунду он просто смотрел на неё — на её чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на припухшие губы, на родинку у виска, которую он так любил разглядывать украдкой в школьном коридоре. А потом сорвался. Он целовал её уже по-другому. Тверже. Увереннее. Одна его рука скользнула с её спины на затылок, пальцы запутались в волосах, мягко потянули, запрокидывая её голову назад, открывая шею. Надин выдохнула — коротко, со стоном — когда его губы спустились ниже. От уголка рта к подбородку. От подбородка к шее — туда, где билась тонкая синяя жилка. Руди целовал дорожку медленно, с какой-то почтительной жадностью. Он прикасался губами к её коже везде — к шее, к ложбинке между ключиц, к острому краю ключицы, которая так красиво выступала из-под выреза футболки. Его дыхание обжигало, и Надин вцепилась ему в плечи, чтобы не упасть — потому что ноги перестали её слушаться. — Ты не представляешь, — прошептал он ей в шею, почти укусил нежно, тут же зализал, — как давно я об этом думал. Как долго. Как сильно. Голос сорвался. И в этом срыве было столько правды, столько тоски, столько лет сдерживаемого «нельзя», что у Надин защипало в глазах. Она не знала. Она правда не знала, что Руди чувствовал всё это время. А он — молчал. Улыбался. Делал вид, что ничего не происходит. А происходило. Всё это время происходило. Его поцелуй спустился к яремной впадине — к той нежной ложбинке между ключиц, где кожа особенно тонкая. Он задержался там, чувствуя, как колотится её пульс, как расширяются её зрачки, как она дышит — часто, сбивчиво, приоткрыв рот. И тогда он поднял голову и посмотрел на неё. — Надин, — позвал тихо. И это имя прозвучало как молитва. Она не ответила. Она взяла его за руку — его широкую, тёплую ладонь, такую надёжную — и потянула за собой. К кровати. Комната её была маленькой, уютной, с запахом корицы и старых книг. Лунный свет сочился сквозь неплотные шторы, рисуя на полу бледные полосы. Никто из них не зажёг свет — он был не нужен. Они видели друг друга и так. Глазами, кончиками пальцев, теплом, которое исходило от двух тел, наконец-то не скованных страхом и «но». Руди шёл за ней, не выпуская её руки. И когда Надин остановилась у кровати, обернулась и посмотрела на него снизу вверх — хрупкая, чёрноволосая, с огромными карими глазами, в которых отражались звёзды — он понял, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Он шагнул к ней. Положил ладони на её талию — пальцы дрожали чуть-чуть, и Надин накрыла их своими, успокаивая. Улыбнулась. Тепло. Так, как она не улыбалась никому очень давно. — Не бойся меня, — прошептал Руди. — Никогда. Пожалуйста. Я не сделаю тебе больно. — Знаю, — ответила Надин и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его сама. Медленно. Не торопясь. Разжигая костёр, который они вдвоём так долго боялись зажечь.