Часть 19

Ева притормозила у офиса и заглушила двигатель. Несколько секунд просто сидела, глядя перед собой, собираясь с мыслями. Потом повернулась назад. — Так, — строго сказала она, глядя на сына. — Сейчас ты едешь с папой к бабушке и дедушке. Вести себя хорошо. Капризничать не будешь. Понял? Она пригрозила пальцем, но в голосе всё равно проскользнула мягкость. Андрюша серьёзно закивал, так старательно, что шапка съехала ему на глаза. — Понял, — важно ответил он. Ева вздохнула, вышла из машины и помогла ему спуститься. В офис они зашли вместе — и ещё с порога стало ясно: Витя уже здесь. Он стоял у приёмной, словно специально выбрал это место, чтобы быть первым, кого увидит сын. Андрюша заметил его мгновенно. — Папа! — радостно выкрикнул он и, вырвав руку у Евы, побежал вперёд. Витя тут же присел, раскинул руки, и мальчик буквально влетел ему в объятия. Витя крепко прижал его к себе, на секунду зажмурился — будто проверял, не сон ли это, — а потом легко поднял на руки. — Привет, герой, — тихо сказал он, утыкаясь носом в детскую шапку. Ева подошла ближе. Скрестила руки на груди, внимательно, с прищуром наблюдая за этой сценой. Витя почувствовал её взгляд, выпрямился и посмотрел на неё уже устало, с кривой усмешкой. — Ну? — сказал он. — Говори. Инструктаж. — Без твоих фокусов, — холодно ответила Ева. — Никаких сюрпризов, никаких “я решил сам”. Понял? — Есть, капитан, — кивнул Витя, даже чуть отдав честь. Он повернулся к сыну: — Ну что, едем, герой? Андрюша снова закивал, обхватив Витю за шею. — Тогда давай, — Витя кивнул в сторону Евы. — Покажи маме, как ты прощаешься. Мальчик потянулся к ней. Ева подошла ближе, осторожно поцеловала сына в щёку, поправила ему шапку, задержав ладонь на его голове чуть дольше, чем нужно. — Веди себя хорошо, — тихо повторила она. Витя усмехнулся, наблюдая за этим, и не удержался: — А меня поцеловать на прощание? Ева медленно повернула к нему голову, приподняла бровь. — Ещё одно слово и вы никуда не поедете. Витя демонстративно надул губы, посмотрел на сына: — Ну видишь, Андрюш… У тебя мама строгая. Хорошо хоть папка у тебя самый лучший. — Пчёлкин! — резко окликнула Ева. — Всё-всё, — засмеялся он. — Уходим, уходим. Он развернулся к выходу с сыном на руках. Андрюша, уже у двери, обернулся, помахал рукой: — Пока, мама! — Пока, — ответила Ева и заставила себя улыбнуться. Когда дверь за ними закрылась, она ещё пару секунд стояла на месте, а потом развернулась и пошла в кабинет. Подошла к окну, опёрлась ладонями о подоконник и посмотрела вниз — туда, где Витя усаживал сына в машину. Саша вошел в кабинет к Еве и остановился рядом с ней у окна. Некоторое время они молчали. Внизу, у входа, Витя аккуратно усаживал Андрюшу в машину — сначала долго возился с ремнём, что-то объяснял, наклоняясь к мальчику, потом закрыл дверь и, прежде чем обойти автомобиль, на секунду задержал ладонь на стекле, будто не хотел отпускать этот момент. Машина тронулась медленно и вскоре скрылась за поворотом. Саша усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от пустеющей парковки. — Ну что, — произнёс он негромко, почти без насмешки, — сердце начинает таять? Ева резко отвернулась от окна, словно её поймали на чём-то запретном. Подошла к столу, взяла папку, слишком шумно перелистнула бумаги. — Не придумывай, — бросила она сухо. — Это ничего не значит. Она села, включила компьютер, уставилась в экран, будто там было что-то жизненно важное. Пальцы задвигались по клавиатуре быстрее, чем нужно, движения — резкие, выверенные. Саша посмотрел на неё внимательнее. Он видел — плечи напряжены, спина прямая, слишком прямая. Видел, как она избегает смотреть в сторону окна, будто там осталось что-то опасное. — Как скажешь, — спокойно ответил он. Ева не подняла головы. — Давай работать, Саш. У нас контракт, сроки и куча дел. Голос ровный. Холодный. Почти без эмоций. Но Саша знал: если бы это действительно ничего не значило, она бы не спешила так яростно прятаться за работой. Было уже почти десять вечера. Квартира тонула в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и редкими звуками с улицы. Ева в который раз посмотрела на телефон. Экран упорно молчал. Она прошлась по комнате, остановилась у окна, вернулась обратно, снова набрала номер. Гудки. Один. Второй. Третий. — Да чтоб тебя… — выдохнула она сквозь зубы и резко сбросила вызов. Телефон со стуком лёг на стол. — Только попадись мне, Пчёлкин, — процедила Ева, чувствуя, как раздражение медленно переходит в тревогу. И словно в ответ раздался звонок в дверь. Ева вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз. Она подорвалась с места, почти бегом пересекла коридор и распахнула дверь. — Ты вообще видел, какое… — Тш-ш-ш, — тихо, но настойчиво произнёс Витя. На его руках спал Андрюшка. Щека мальчика прижималась к плечу Вити, дыхание было ровным, спокойным. Одна варежка чуть сползла, обнажив маленькие пальцы. Ева замерла. Все слова застряли где-то в горле. Витя осторожно шагнул в квартиру. — Уснул по дороге, — шёпотом добавил он. Ева молча отступила в сторону. Вся злость словно упёрлась в этот маленький спящий комочек и рассыпалась, но не исчезла — просто затаилась. Витя вошёл, двигаясь осторожно, будто боялся лишним шагом разрушить что-то важное. Он прошёл в детскую. Двигался аккуратно, медленно, будто боялся нарушить этот хрупкий момент. Осторожно уложил сына в кроватку, снял шапку, расстегнул куртку, стянул сапожки. Поправил светлые кудри, задержал руку на голове мальчика чуть дольше, чем нужно. На секунду просто смотрел. Ева наблюдала из коридора, стиснув губы. Когда Витя вышел и прикрыл дверь, она уже стояла напротив, скрестив руки на груди. Как только он поднял на неё взгляд, она взорвалась: — Мы как договаривались? — шипя, начала она. — В восемь он дома. Сейчас почти десять. Я тебе звонила раз десять, Пчёлкин. ДЕСЯТЬ. И ты ни разу не взял трубку! Витя посмотрел на неё устало. — Я знаю. Телефон остался у родителей. Серьёзно. Я бы взял, если бы видел. Она прищурилась. — А время? Часы тоже забыли? Он выдохнул. — Он так радовался. У них первый раз… бабушка, дед. Они не могли на него насмотреться. И я… — он запнулся, — Я тоже. На секунду между ними повисла тишина. — Это не оправдание, — сказала Ева жёстко. — Я не оправдываюсь, — ответил Витя. — Я объясняю. Он начал снимать пальто, будто разговор уже окончен. Ева нахмурилась. — Ты что делаешь? Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Ну как… — пожал плечами. — Я у тебя в гостях. Хозяйка дома по идее должна хотя бы чаем напоить. Ева усмехнулась — коротко, без радости. — Чай закончился, — холодно сказала она. — Уходи. Развернулась и пошла на кухню, щёлкнув выключателем. Витя задержался в коридоре, потом всё же пошёл за ней. — Ева, — сказал он уже тише. — Я не хотел тебя пугать. Она достала сигарету, закурила, не глядя на него. — Ты меня не пугал, — бросила она. — Ты меня разозлил. — Я понимаю. — Нет, не понимаешь, — она резко повернулась. — Ты каждый раз делаешь так, будто имеешь право. А потом удивляешься, почему я злюсь. Он смотрел прямо на неё. — Я имею право быть отцом. Она усмехнулась. — Право да. Но не привилегии. Он ничего не ответил. Дым медленно поднимался к потолку. За стеной тихо сопел ребёнок. И Витя понял — сегодняшний вечер закончится не чаем. Он опёрся плечом о косяк и серьёзно сказал: — Давай поговорим. Ева сначала даже не повернулась. Потом тихо рассмеялась — коротко, почти зло. — Поговорить… — она покачала головой и поднялась со стула. — Ты серьёзно? Она прошла к окну, взяла сигарету, прикурила. Дым лег между ними стеной. — Знаешь, Вить, — начала она, не оборачиваясь, — Когда люди говорят «поговорить», это обычно значит, что кто-то снова будет оправдываться. Она повернулась к нему, оперлась на подоконник. — А оправдываться тут не о чем. Витя сделал шаг вперёд. — Ева… — Нет, — резко перебила она. — Давай поговорим.  Она сделала затяжку, задержала дым, будто собиралась с силами. Ева обернулась, прислонившись бедром к подоконнику, посмотрела прямо на него. — То, что у нас было… — голос предательски дрогнул, и она тут же разозлилась на себя за это. — Это даже отношениями не назовёшь. Ева сделала глубокую затяжку, отвела взгляд в сторону, будто там, за окном, было легче дышать. — И длилось это недолго, — добавила уже тише. Витя усмехнулся — криво, с горечью. Он знал. Слишком хорошо знал, что она права.  Он подошёл ближе, но остановился, не касаясь. — А потом? — тихо спросил он. — Что было потом, Ева? Она посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде было всё: боль, усталость, злость, и то, что она так упорно прятала. — Потом ты всё уничтожил, — сказала она ровно. Он ничего не ответил сразу. Только медленно расстегнул рубашку до груди и подошёл вплотную. Слишком близко. Так, что она почувствовала тепло его тела. Витя поднял руку и коснулся пальцем своей груди — туда, где билось сердце. — Вот здесь, — сказал он глухо. Ева смотрела с болью, не отводя глаз. Он взял её ладонь — осторожно, без нажима — и положил себе на грудь, прижав её руку к своему сердцу. — Его ты не нашла, — тихо продолжил он. — Ты так и не смогла увидеть, что у меня оно есть. Живое. Упрямое. И очень поздно понявшее, что потеряло. Он смотрел на неё открыто, без привычной бравады, без защиты. В глазах — усталость, сожаление и та самая боль, которую он никогда не умел показывать. Ева не отдёрнула руку. Но и не ответила. Только стояла, чувствуя под пальцами ровный, упрямый стук его сердца — и понимая, что именно это пугает её больше всего. Витя сделал шаг вперёд — без резких движений, без давления. Просто подошёл ближе, сокращая расстояние, будто боялся, что если не успеет сейчас, то потом уже не будет «потом». Он смотрел ей прямо в глаза. Не прятался. Не отворачивался. — Дай нам шанс, — сказал он негромко. Голос предательски дрогнул, но он не отступил, наоборот — словно собрался внутри. — Мне… — он выдохнул, — мне шанс на семью. Ты и сын это всё, что у меня есть. Всё. Ева вздрогнула, будто эти слова ударили куда-то глубже, чем она ожидала. Она отвела взгляд, уставилась в пол, словно там было безопаснее. Тишина растянулась. — Уходи, Витя, — сказала она тихо. Без злости. Без крика. Почти шёпотом. Он ещё с минуту смотрел на неё — так, будто пытался запомнить каждую черту, каждое дыхание. Потом медленно кивнул, скорее самому себе, чем ей. — Хорошо, — так же тихо. Он развернулся и вышел. Щёлкнул замок. Хлопнула входная дверь. Ева вздрогнула всем телом, будто этот звук был выстрелом. Ноги подкосились. Она медленно сползла по стене, опустилась на пол, прижалась спиной к холодной батарее. Сигарета погасла между пальцами, но она даже не заметила. Слёзы пришли сразу — горячие, сдавленные, беззвучные. Она закрыла лицо руками, стараясь не всхлипывать, чтобы не разбудить сына. Плакала не от слабости. Плакала от того, что любить — страшнее, чем ненавидеть. Витя вылетел из подъезда и с такой силой хлопнул дверью, что она глухо ударилась о косяк и дрогнуло стекло. Он остановился прямо на крыльце, будто удар пришёлся не по двери — по нему самому. Снег хрустел под ботинками. Ночь была тихой, слишком тихой для того, что у него внутри. Он вытащил сигарету, прикурил с первой попытки — руки, вопреки всему, были удивительно спокойны. Сделал затяжку и поднял взгляд вверх, на окна. Он знал, какое из них её. Знал, что она сейчас сидит на полу, прижав колени, или у батареи — как всегда, когда не справляется. — Упрямая… — выдохнул он сквозь дым. — И я такой же дурак. Он постоял ещё немного. Хотел, чтобы свет в окне дрогнул, чтобы она подошла, выглянула, окликнула. Не подошла. Витя резко отвернулся, швырнул окурок в снег и пошёл к машине. Сел за руль, захлопнул дверь, завёл двигатель. Машина тронулась, а вместе с ней — воспоминание, которое он уже две недели безуспешно пытался задавить. «Тот день. Первый день, как Ева снова появилась в офисе. Она вошла так, будто никуда и не уходила. Спина прямая, шаг уверенный, взгляд — холодный, отстранённый. И слова, которые она бросила с порога, даже не глядя на него: «Пусть он ко мне не подходит». Ему было плевать. Он увидел её возле ресепшена — она что-то говорила Люде, чуть наклонив голову, и этот профиль… Чёрт. Он слишком хорошо его знал. Витя подошёл сам. Без разрешения. Как раньше. Обнял за талию — легко, будто между ними ничего не изменилось. — Ну что, — протянул он с усмешкой, — как дела? Работа устраивает? Или ещё претензии будут? Ева тут же напряглась. Медленно, демонстративно сняла его руку со своей талии. — Нет, — спокойно сказала она. — Не всё. Повернулась к нему лицом, посмотрела прямо в глаза. — Ты не устраиваешь. И ушла к кухне. Без истерики. Без крика. Это было хуже. Витя усмехнулся и пошёл следом, словно это была игра, в которой он всё ещё уверен. — Придётся терпеть меня, — бросил он, облокотившись о столешницу рядом. — Мы ж теперь коллеги. Она наливала кофе, не глядя на него. Он наклонился ближе, понизил голос: — А может, не будем ломать комедию? Повторим… по старой памяти. У тебя или у меня? Он ждал реакции. Злости. Удара. Хоть чего-нибудь. Ева повернулась медленно. Усмешка — холодная, режущая. — Ты правда думаешь, — тихо сказала она, — Что я после всего этого снова с тобой в постель полезу? Витя облизнул губы, взгляд стал внимательнее. — Думаю, ты просто злишься, — ответил он. — Это лечится. Она наклонилась ближе, почти к его лицу. — А может, повторим кофе… — прошептала она, — На твою белую рубашку? Он усмехнулся: — Если тебе так станет легче то лей. В этот момент рядом появился Саша. Он остановился, быстро окинул их взглядом — напряжение можно было резать ножом. — Всё нормально? — спросил он, глядя на Еву, но кивая в сторону Вити. Ева повернулась к нему и зло улыбнулась — уже не скрывая. — А ты знаешь, Саш, — громко сказала она, — что Пчёлкину нравится твоя жена? И ушла. Просто ушла, оставив за собой тишину и запах кофе. Витя остался стоять, впервые за долгое время потеряв уверенность.  Он повернулся к Саше: — Сань… ты не слушай её. Она специально. Саша рассмеялся, хлопнул его по плечу. — Да расслабься. Ну нравится моя жена и что? Мне теперь тебя за это пристрелить? Потом наклонился ближе, уже без смеха: — Но ты же сам знаешь… Любишь ты Еву. Витя тогда лишь кивнул.» Машина неслась по ночной дороге. Фары выхватывали пустые улицы, а внутри всё сжималось. Он дал ей время. Он отступил. Он сделал всё «правильно». И что? Она снова сказала: «Уходи». Витя ударил ладонью по рулю. — Я же не за себя прошу, Ева… — глухо сказал он. — Я за нас. Но ночь молчала. Витя резко вывернул руль и вдавил тормоз. Машину дёрнуло, ремень впился в грудь. Он со всей силы ударил ладонью по рулю, будто хотел выбить из него то, что кипело внутри, и тяжело откинулся на спинку сиденья. Несколько секунд просто дышал, глядя в потолок. — Ну уж нет… — хрипло сказал он сам себе. — В этот раз я не уйду. Он резко выпрямился, завёл двигатель и развернул машину. Дорога назад показалась короче, чем была минуту назад, будто город сам толкал его к ней. У её дома он даже не стал искать место для парковки — бросил машину как попало и выскочил, почти бегом взлетел по ступенькам. Дверь в квартиру была не заперта. Это ударило сильнее любого упрёка. Он вошёл — тихо, но решительно. На кухне пахло табаком и холодом. Ева сидела прямо на полу у батареи, подтянув колени к груди, с сигаретой в пальцах. Плечи напряжены, взгляд пустой — она даже не сразу заметила его. — Ты… — она подняла голову и начала вставать. — Что ты здесь… Витя не дал ей договорить. Он шагнул к ней быстро, почти резко, словно боялся, что если остановится хоть на секунду — снова передумает. Обхватил её лицо ладонями, чувствуя под пальцами холодную кожу, и наклонился. Поцелуй был внезапным. Не мягким, не осторожным — отчаянным. Таким, в котором было слишком много накопленного: злость, страх, тоска, упрямство. Ева дёрнулась, попыталась отстраниться, уперлась ладонями ему в грудь. — Витя… — выдохнула она, но голос сорвался. Он не отпустил. Не давил — держал. И углубил поцелуй, будто говорил без слов: я здесь, я не уйду, хватит бежать. Её сопротивление было недолгим. Не потому что она сразу сдалась — а потому что силы кончились. Потому что внутри всё ещё было слишком живо. Потому что он был слишком близко. Сигарета выпала из её пальцев и погасла на полу. На секунду мир сузился до этого тесного пространства между ними — до дыхания, до тепла, до биения сердец, которые никак не хотели успокаиваться. Страсть накрыла их внезапно, как волна, от которой уже невозможно было увернуться. Ева перестала сопротивляться — не потому что Витя держал, а потому что больше не хотела бежать. Её пальцы сами нашли край его пальто, потянули вниз, и ткань с тихим шорохом упала к их ногам. Витя выдохнул ей в губы — коротко, хрипло, будто не верил, что это происходит на самом деле. Он подхватил её на руки легко, уверенно, так, словно делал это сотни раз — и всё равно впервые. Ева обвила его шею, уткнулась лбом в его висок. Он знал дорогу. Помнил её до мелочей. В спальне он опустил её на кровать осторожнее, чем можно было ожидать от всей той бурі, что кипела в нём. На секунду задержался, глядя сверху, словно проверяя — не исчезнет ли она, если он моргнёт. Его губы нашли её шею, скользнули к ключице — не спеша, почти бережно, но с тем голодом, который невозможно скрыть. Ева закрыла глаза и потянулась к нему, пальцы дрогнули на пуговицах рубашки. — У тебя… кто-то был? — тихо, почти неуверенно спросил он, глядя ей в глаза. Она усмехнулась — коротко, без злости. — А у тебя? Витя отвёл взгляд. Ответ был написан у него на лице. Ева чуть тише добавила: — У меня… нет. Этого оказалось достаточно. Он снова наклонился к ней, и все слова потеряли смысл. Остались только дыхание, тепло и то самое чувство, от которого они столько времени пытались спрятаться. Всё остальное — страхи, обиды, прошлое — отступило, оставив им эту ночь. Только их. Здесь и сейчас.