Часть 20

Ева притормозила у офиса и заглушила мотор не сразу. В машине повисла тяжёлая тишина — такая, какая бывает только перед разборками. Сидела, уставившись в лобовое стекло, будто надеялась, что если подождёт ещё минуту — всё само рассосётся. В последние дни Витя для неё был как открытая рана. Одно его присутствие — и всё внутри шло вразнос. Слишком много внутри поднималось сразу: злость, боль, слабость, то, что она упорно пыталась в себе задавить.  Месяц после той ночи они жили, как на пороховой бочке: вроде рядом, вроде одно дело, один сын, а разговаривали — как враги по разные стороны стола. И всё начиналось там. В ту самую ночь. «Ночь тогда была глухая. Город спал, как будто его выключили. В квартире — темнота, только тусклый свет с улицы полосами ложился на стены. Витя лежал, уткнувшись лбом Еве в висок, и медленно водил ладонью по её спине — от лопаток вниз, снова вверх. Не торопясь. Он боялся спугнуть этот редкий момент, когда всё было… правильно. За стеной сопел Андрюша, и от этого в груди у него разливалось что-то тяжёлое и тёплое одновременно. Ева сначала не двигалась. Еве это было опасно приятно. Слишком. На секунду она позволила себе слабость — представить, что всё это может быть по-настоящему. Как у нормальных людей. Дом. Семья. Тишина. Потом едва заметно напряглась. Как будто вспомнила, где она и с кем. Она аккуратно убрала его руку, села, накинула халат. Тихо, без скандала. Витя приподнялся на локте, нахмурился. — Ты куда? — голос ещё мягкий, сонный. Она не ответила. На кухне щёлкнула зажигалка. Витя услышал это и уже понял — беда. Встал, натянул штаны, прошёл следом. Ева стояла у окна, плечи чуть ссутулены. Курила, выпуская дым в щель форточки. Пальцы дрожали, хоть она и старалась этого не показывать. Витя подошёл сзади, положил ладони ей на талию, наклонился и коснулся губами шеи. Осторожно. Почти извиняясь. Ева дёрнулась резко, будто обожглась, и вырвалась из его рук. Он отступил на шаг. Улыбка медленно сползла с лица. — Эй… ты чего? Она глубоко втянула дым, не оборачиваясь. Выдохнула. Пауза повисла такая, что уши заложило. — Уходи, Витя. Он нахмурился, скрестил руки на груди. — Чё? Ева прикусила губу, будто собиралась с силами, потом резко повернулась. — Я сказала. Уходи. Он усмехнулся, но в глазах уже была злость. — Ты сейчас прикалываешься? Она прошла мимо него, поставила сигарету в пепельницу с таким стуком, будто точку поставила. Ева обернулась. Лицо жёсткое, холодное. — Нет. Эта ночь… ошибка. Ты своё получил. Всё. Дальше, каждый сам по себе. Витя хмыкнул, коротко, зло. — Слышь, ты себя слышишь вообще? — Да брось, — она махнула рукой. — Не строй из себя святого. Ты пришёл, взял, ушёл. Как всегда. Витя рассмеялся — грубо, с надрывом. Провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я ради перепихона сюда вернулся? Очнись, Ева. Я семью хочу. — Семью?! — она усмехнулась, но в этом смехе была усталость. — Какую, к чёрту, семью?  Ты сейчас это слово вообще произносить не имеешь право. Всё. Поезд ушёл. — Ты мне эту херню будешь мне до гроба в рожу тыкать? — он повысил голос, сжал кулаки, костяшки побелели. — А ты думал, забудется? — она тоже завелась. — У тебя даже хата, как притон холостяка. Там ребёнку делать нечего. Он развёл руками, шагнул в сторону комнаты. — Это решается. Куплю дом. Завтра, если надо. Она покачала головой, устало усмехнулась. — Не будет «нас». Никогда. Он резко приблизился, навис над ней, голос стал низким, опасным. — Почему ты решаешь за меня?! Ева подняла на него взгляд. Глаза сухие, но внутри — буря. — Потому что я знаю таких, как ты. Ты поиграешься в папашу и свалишь. А он, — она ткнула пальцем в сторону спальни, — Будет стоять у окна и ждать. Я этого не допущу. Она отвернулась к окну, снова закурила. — Уходи, Витя. Пока мы ещё не ненавидим друг друга окончательно. Он стоял за её спиной. Долго. Сделал шаг — остановился. Сжал челюсть, будто проглотил слова, которые рвались наружу. Потом молча развернулся и вышел. Дверь захлопнулась тихо, но в груди у Евы что-то оборвалось, словно трос. Она медленно сползла спиной по стене, прижимая ладонь ко рту, чтобы не разбудить сына.» Ева ещё раз тяжело вздохнула, будто выдыхала из себя всё, что накопилось за этот месяц, и вылезла из машины. Дверь хлопнула глухо — без злости, без истерики. Просто точка. Она пошла к офису, не оглядываясь. Каблуки стучали по асфальту ровно, уверенно, но внутри всё было перекошено. После той ночи Витя изменился. Не сразу — постепенно. Словно внутри него что-то окончательно защёлкнулось. Больше не было разговоров. Не было осторожных взглядов, попыток договориться, объяснить, выпросить. Он приходил коротко и жёстко. — Завтра я забираю Андрюшу. И всё. Без «можно», без «как ты смотришь», без пауз. Сказал — значит сделал. Разворачивался и уходил, оставляя после себя ощущение давления, будто стену к ней придвинули ещё ближе. Ева сначала взрывалась. Потом спорила. Потом просто молчала. А ему было плевать. Он больше не играл в хорошего. Не пытался понравиться. Вёл себя как человек, который решил: моё — значит моё. И это пугало сильнее всего. Она видела — это не забота. Это страх, замаскированный под контроль. И от этого становилось только хуже. Ева устала. По-настоящему. Не истерично — глубоко, до костей. Устала жить на нервах, каждый день ждать, что он снова придёт и снова решит за неё.  Устала смотреть, как их сын радостно бежит к отцу, а потом засыпает с вопросом: — Мама, папа? И каждое «папа» резало сильнее любого крика. Она давно всё решила. Тихо. Без посвящённых. Без драм. Втайне подала документы на загранпаспорт. Стояла в очередях, заполняла анкеты, ставила подписи — и каждый раз будто предавала себя и его одновременно. Но другого выхода она не видела. Как бы больно ни было. Как бы ни тянуло обратно. Как бы сердце ни сжималось каждый раз, когда Витя смотрел на сына. Так будет лучше. Для Андрюши. Для неё. И, может быть, даже для Вити — пусть он этого никогда не поймёт. Ева толкнула дверь офиса и вошла внутрь, собрав лицо в привычную маску спокойствия. Решение было принято. Оставалось только дожить до момента, когда пути разойдутся окончательно. Холл офиса жил своей жизнью: звонки, шаги, приглушённые голоса. Полдня в офисе прошли на удивление ровно. Несколько встреч, пара подписанных договоров, рабочая суета — обычный ритм. Ева даже поймала себя на мысли, что дышит свободнее. Спокойствие. И она прекрасно знала, почему. Вити не было. Даже его отсутствие держало её в напряжении — как тишина перед выстрелом. Но сегодня выстрела не случилось. До поры. Ева вышла в холл — просто пройтись, выдохнуть. И в этот момент входная дверь распахнулась. Витя. Он вошёл так, будто это не офис, а его территория. Коричневое пальто, тяжёлый шаг, взгляд — прямой, хищный. Рядом Космос что-то говорил, активно жестикулируя. Витя слушал вполуха. Его взгляд сразу нашёл Еву. Он даже не остановился. — На все выходные я забираю сына к себе, — бросил он на ходу, как приказ, как сводку с фронта. Ева застыла. На секунду — буквально на одну — у неё перехватило дыхание. Потом она медленно выпрямилась, словно собирая себя по кускам. — Нет, — спокойно, но жёстко сказала она. — На все выходные я тебе его не дам. В холле стало тише. Люда у стойки регистрации притворилась, что ищет бумаги, но уши у неё были нараспашку. — Он и так у тебя почти каждый день, — продолжила Ева, сдерживая дрожь. — Ночевать он будет дома. Со мной. Да, Витя забирал Андрюшу. С утра до вечера. В парк, в магазин, к родителям. Но ночи — нет. Она не хотела, чтобы сын засыпал не дома. Но ночь — это другое. Ночь — это привязанность. А она не могла себе позволить, чтобы сын привыкал ещё сильнее. Витя криво усмехнулся и шагнул ближе, сокращая дистанцию нарочно. — А я и не спрашиваю, — голос стал низким, приказным. — Считай, я тебя предупредил. Радуйся. Ева медленно скрестила руки на груди. Взгляд стал холодным. — Я сказала нет, Пчелкин… Он уже был с тобой на этой неделе. Он сейчас у твоих родителей. Ему достаточно внимания. Витя резко выпрямился, будто его ударили. Витя резко вскинул голову. — Это мой сын! — рявкнул он, уже не сдерживаясь. — Мой! Он шагнул ближе, почти вплотную. — И не забывайся. Я могу его забрать так, что ты потом по судам бегать будешь. На повышенные голоса из кабинета вышел Саша. Встал сбоку, рядом с Космосом. Лицо спокойное, но глаза настороженные. — Опять? — тихо спросил он. Космос фыркнул: — Ага. Задолбали. Как кошка с собакой. Саша молча кивнул. Он знал, почему Витя сейчас такой. Знал про ту ночь, про разговор, про сорвавшиеся надежды. И чувствовал — Ева что-то скрывает. Что-то готовит. Но говорить Вите не решался. Пчёлкин и так весь месяц как с цепи. И тут Ева сорвалась. Слова вылетели раньше, чем она успела их остановить. — Хватит ему встреч с тобой, — зло бросила она. И уже тише, но отчётливо: — Через месяц мы улетаем. И живи как хочешь дальше. Тишина упала в офисе как бетонная плита. Даже Космос перестал ухмыляться. Глаза Вити потемнели. Голубой цвет исчез — осталась одна чёрная ярость. Он рванул к ней, схватил за локоть так, что Ева вскрикнула, и притянул к себе. — Ты чё сказала? — прошипел он, почти касаясь лбом её лба. — Улетаете? Ева попыталась вырваться, но он держал крепко. — Ты доигралась, Лапшина, — голос был низкий, страшный. — Я клянусь, я сделаю всё. Он наклонился ближе: — Но сына ты больше не увидишь. Никогда. Он резко оттолкнул её. Ева ударилась спиной о стойку, перехватило дыхание. Ноги подогнулись, но она устояла, цепляясь руками за край.  Воздух вышел из лёгких. Она даже не сразу поняла, что дрожит — руки, ноги, всё тело. Витя ещё раз зло посмотрел на неё — последний, холодный взгляд — и развернулся. Дверь офиса хлопнула так, что стекло дрогнуло. Ева осталась стоять. Белая, как мел. Слова эхом били в голове. «Ты больше не увидишь сына.» Она знала. Такими словами Витя не разбрасывается. В стороне Саша и Космос переглянулись. — Чёрт… — выдохнул Космос. Саша резко повернулся к нему: — Иди за Пчёлкиным. Срочно. Пока он в таком состоянии то может натворить херни. Космос выругался сквозь зубы и рванул следом. Саша подошёл к Еве осторожно, будто к человеку на краю. — Ева… — тихо. — Посмотри на меня. Она не ответила. Стояла, уставившись в одну точку, и только губы дрожали. И впервые за всё это время Саша понял: «игра зашла слишком далеко.» Саша практически силой отвёл Еву в свой кабинет. Не грубо — но так, как ведут человека, который вот-вот сорвётся. Его ладонь была тёплой, уверенной, и именно это не давало ей окончательно развалиться прямо в коридоре. — Люда, — бросил он через плечо, не останавливаясь, — Валерьянку. Дверь закрылась глухо. Кабинет отрезал офисный шум, но тишина внутри была давящей. Здесь всегда пахло кофе, дорогим табаком и деньгами — сейчас этот запах вдруг стал невыносимым. Саша отодвинул кресло и усадил Еву за стол. Она села механически, будто её просто выключили. Плечи опущены, спина напряжена, руки дрожат так, что она сжала их между коленями. Он сел рядом — не напротив. Намеренно. Как садятся рядом с теми, кого нельзя оставлять одного. Люда появилась быстро, словно ждала за дверью. Поставила стакан воды, пузырёк, мельком взглянула на Еву — взгляд сочувствующий, тревожный — и тут же ушла. Без слов. Без лишнего. Саша взял стакан, поднёс к Еве. — Пей. Медленно. Она посмотрела на воду, как на что-то чужое. Потом взяла стакан. Пальцы дрожали так сильно, что стекло едва не выскользнуло. Первый глоток — вода пошла не туда, она закашлялась, резко вдохнула. Саша мгновенно положил ладонь ей между лопаток, мягко, но крепко. — Тихо… дыши. Ева сделала ещё глоток. Потом ещё. Валерьянка горчила, но сейчас ей было всё равно. Мир начал возвращаться. Медленно. Болезненно. Она подняла голову. Посмотрела на Сашу так, будто видела его впервые за долгое время. — Саша… — голос был сорванный, почти детский. Он кивнул, удерживая её взгляд. — Ты не слушай его, — сказал он тихо, но уверенно, как умел только он. — Пчела, был на взводе. Он на эмоциях. Он этого не сделает. Ева медленно покачала головой. Встала — резко, будто сидеть стало невыносимо. Стул скрипнул. — Нет, — сказала она, уже глядя в сторону. — Это Витя. На губах появилась короткая, нервная усмешка — без радости. — Ты его плохо знаешь, Саш. Он не бросается такими словами. Её руки взлетели к голове, пальцы впились в волосы, сжали так, будто боль могла удержать её здесь, в реальности. — Господи… — выдохнула она. — Господи, Саша… Она посмотрела на него — глаза блестели, дыхание сбилось. — Мне нужно забрать Андрюшу. Сейчас… Сейчас. И уехать, — добавила уже тише.  Она резко развернулась и пошла к двери. — Ева! — Саша вскочил, догнал её за пару шагов, схватил за руку. — Подожди. Ты на панике. Не глупи. Она резко дёрнула руку, почти с яростью. — Нет, — голос дрожал, но в нём была решимость. — Я ухожу. — Подожди хотя бы… — начал он. Но она уже вылетела из кабинета. Люда попыталась что-то сказать, но Ева уже не слышала. Она схватила ключи в кабинете, пальцы скользнули по металлу, сердце колотилось где-то в горле. Хлопнула дверь. Саша остался один. Несколько секунд он просто стоял, уставившись в пустоту. Потом тяжело выдохнул и с силой ударил ладонью по столу. — Чёрт вас побери… — процедил он сквозь зубы. Ева вылетела из офиса и почти бегом пересекла двор. Холод ударил в лицо, но она даже не почувствовала — внутри всё горело. Машину она открыла с третьего раза: руки тряслись так, что ключи звякали, будто насмехались над ней. Села. Захлопнула дверь. Несколько секунд просто сидела, уставившись в руль. — Спокойно… — прошептала себе. — Только спокойно. Завела двигатель. Машина дёрнулась и рванула с места чуть резче, чем надо. В зеркале мелькнул офис, люди, вход — всё это осталось позади, но ощущение, что кто-то смотрит вслед, не отпускало. Она выехала на проспект. Поток плотный, вечерний. Фары, сигналы, злые лица водителей. Город жил своей жизнью, будто ничего не происходило. А у неё внутри — война. Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Ева вздрогнула так, что едва не врезалась в впереди идущую машину. Экран загорелся. Витя. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она резко перевернула телефон экраном вниз, будто так могла заставить его замолчать. Вибрация повторилась. Потом ещё раз. — Не сейчас… — сквозь зубы. Она прибавила газу. Каждая машина сзади теперь казалась подозрительной. Чёрная «девятка» — держится слишком долго. Серебристая «ауди» — перестроилась вслед. Ева ловила себя на том, что каждые пару секунд смотрит в зеркала. «Ты сходишь с ума», — пыталась убедить себя. Но внутренний голос шептал: «А если нет?» На светофоре она остановилась, сжала руль так, что побелели костяшки пальцев. В голове всплыл Витин взгляд — тот самый, чёрный, холодный, без дна. Не злость. Не истерика. Решение. — Он не посмеет… — прошептала она. И тут же сама себе ответила: — Посмеет. Ева резко выдохнула, надавила на газ, едва загорелся зелёный. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Она свернула во двор, потом ещё в один — не по прямому пути. Проверяла. Машины исчезли. Но тревога не уходила. Дом родителей Вити показался впереди — серый, старый, с облупленным фасадом. Окна на втором этаже горели тёплым жёлтым светом. Там был её сын. Ева резко припарковалась, даже не думая о том, как встала. Выскочила из машины и почти побежала к подъезду. Лёгкие жгло, в висках стучало. Подъезд встретил знакомым запахом — старый бетон, кошачий корм, чьи-то духи. Она взлетела по лестнице, не дожидаясь лифта. Дверь квартиры была закрыта. Она замерла. На секунду. Подняла руку — и постучала. Резко. Настойчиво. За дверью послышались шаги.  — Сейчас… — голос Витиной матери. Замок щёлкнул. Дверь открылась. — Ева? — удивлённо. — Что случилось?. Ева уже смотрела внутрь квартиры, за спину женщины. — Андрюша где? — голос сорвался, но она держалась. — В комнате… мультики смотрит. А ты чего такая бледная?.. Ева не ответила. Прошла внутрь, почти оттолкнув дверь плечом. Андрюша сидел на ковре, с машинкой в руках. Увидев её, широко улыбнулся. — Мама! Он вскочил и побежал к ней. Ева опустилась на колени прямо на пол и прижала сына к себе так крепко, будто могла защитить его одним объятием. Уткнулась лицом в его волосы, вдохнула родной запах. — Мама приехала, солнышко… — прошептала она, голос дрожал. Витина мать стояла в дверях, растерянная, тревожная. — Ева… Витя не говорил, что ты заедешь. Ева подняла голову. Медленно. — Он не знает, — сказала она тихо. — И не должен. Ева осторожно подняла Андрюшу на руки, чувствуя, как его маленькое тёплое тело расслабляется у неё на груди. Сердце защемило — каждый вдох сына отдавался в ней болью и нежностью одновременно. Она взглянула на маму Вити — ту самую, которая всегда была добра к ней и виновато, почти шепотом, сказала: — Нам нужно уходить… Женщина кивнула, глаза её были мягкими, полными понимания. Словно она чувствовала каждый страх и каждую усталость Евы. — Когда мы снова сможем увидеть внука? — спросила она тихо, чуть дрожа. Ева сглотнула. Мама Вити всегда чувствовала больше, чем говорилось словами. Её взгляд был внимательным, проницательным. Ева тихо, чуть колеблясь, ответила: — Думаю… скоро. Мама Вити взяла её руку в свои тёплые ладони, сжала слегка: — Витюша любит Андрюшу. И тебя, Ева. Он… не показывает это словами, но я всё вижу. Может, стоит попробовать ради Андрюши? Ева тяжело вздохнула. Её губы поджались, глаза на миг сжались от боли и усталости. — Не всё так просто… — сказала она тихо, обхватывая сына сильнее. — Он… он сам не понимает, что делает. В этот момент из кухни появился отец Вити. Седые волосы, очки, спокойный взгляд, словно он был островком стабильности среди этого бурного океана. — Пойдёмте, чай пить, — спокойно сказал он, улыбнувшись. Ева покачала головой, чувствуя, как напряжение в груди растёт. — Простите, но я спешу, — сказала она, сжимая ключи от машины в руках. Она попрощалась с ними, осторожно, чтобы не спугнуть Андрюшу, и направилась к двери. Сердце её колотилось: страх перед Витей, злость, усталость, и одновременно нежность — всё смешалось в одном клубке эмоций. Спускаясь по лестнице, она крепче прижала Андрюшу к себе. Мальчик тихо посмотрел на неё своими голубыми глазами, полными любопытства: — Мама… папа? Ева замерла. Сердце защемило — она не могла ответить. Её пальцы невольно обвили сына сильнее: — Всё хорошо, солнышко… — сказала она тихо, стараясь придать голосу уверенности, которую сама пока не ощущала. Они вышли на улицу. Холодный мартовский вечер обжигал лицо Евы, но это было лучше, чем быть в комнате, где мысли о Вите вязли в каждом взгляде. Её каждый шаг отдавался в груди, как удары сердца: страх, тревога, но решимость — защита сына превыше всего. Ева знала, что сейчас всё зависит только от неё. Пока она держит Андрюшу, пока она рядом, никакой Витя не сможет сломать их связь. Но внутри что-то подсказывало: этот месяц, эти встречи, эти ссоры — лишь разогрев перед бурей, которая ещё впереди. Андрюша тихо зевнул, прижимаясь к маме, словно чувствуя её напряжение. Ева улыбнулась ему — слабой, но настоящей улыбкой. Она крепко сжала ключи в руке, вдохнула морозный воздух и шагнула к машине. Ева подошла к машине, держа Андрюшу на руках, и вдруг из ниоткуда показались три фигуры. Три здоровенных мужчины, словно тени из ночного кошмара, выросли перед ней. Один стоял прямо напротив, два других — по бокам, словно блокируя каждый её шаг. Ева замерла. Сердце бешено колотилось. Она инстинктивно прижала сына к себе сильнее, ощущая, как его маленькое тело дрожит от страха. — Что… что вам нужно? — её голос дрожал, но она пыталась звучать уверенно, хотя руки тряслись от страха. Мужчины не отступали. Один из них медленно достал пистолет и направил его прямо на неё. Ева сглотнула, напряжение в теле стало невыносимым, но она пыталась сохранять контроль: — Закурить у меня нет… Что вам нужно? Андрюша тихо зашептал: — Мама… Сердце Евы сжалось. Она сжала его еще крепче, ощущая, как страх и отчаяние смешиваются в комок боли. — Что вам нужно?! — крикнула она уже громче, с вызовом, хотя внутри все тряслось. — Что ты церемонишься? — прозвучал грубый голос одного из мужчин. — Делаем, что поручили. В следующий момент один из них резко подошёл, схватил Андрюшу и вырвал из рук Евы. Её крик слился с криком сына: — МАМА! Второй подошел к Еве и схватил её за плечо, не давая двинуться. — Скоро с тобой свяжутся, — сказал он холодным тоном, и она почувствовала ледяное дыхание страха по спине. Ева вырывалась, кричала, дергалась, но руки были как стальные объятия. Машина с людьми и её сыном рванула прочь со свистом шин. Она осталась лежать на холодном асфальте, сердце колотилось, дыхание сбивалось. Слёзы текли по щекам, горло сжималось от боли. Она попыталась встать, но ноги дрожали. — мой сын… — шептала она сквозь рыдания, поднимаясь на ноги. Села в машину и, не думая о скорости, рванула в офис. Руки дрожали, сердце билось так, что казалось, выскочит из груди. Мозг уже понимал, чьих это рук дело, но в душе — смесь ужаса, злости и отчаяния.