Часть 22

Было уже далеко за полночь — из тех часов, когда город замирает, но у людей с такой жизнью всё только начинается. Витя поднялся по лестнице молча, осторожно, будто боялся разбудить не дом — судьбу. Сын спал у него на руках, уткнувшись носом в куртку, пальцы всё ещё судорожно сжимали ткань, словно он боялся, что его снова вырвут. Дверь открылась почти без звука. — Ма-ма… — сонно, но радостно протянул мальчик, едва увидел свет. Ева, сидевшая в прихожей, вздрогнула, будто её ударили в грудь. Секунда — и она уже стояла перед ними. Даже не подумала, как выглядит, не подумала ни о чём. Просто забрала. Сразу. Резко. Прижала сына к себе, зарылась лицом в его волосы.  — Господи… родной мой… — шептала она сквозь слёзы. Мальчик засмеялся, звонко, по-детски, и начал махать руками: — Ма! А папа пиу-пиу делал! Бах-бах! Он всех прогнал! Он герой! И в этот момент Ева поймала себя на мысли, от которой сама бы раньше содрогнулась: она впервые была рада, что Витя стрелял при сыне. Потому что он вернул его. Живого. Целого. Она подняла взгляд на Витю — уставшего, с потемневшими глазами, с застывшей злостью где-то внутри — и тихо сказала: — Спасибо… Витя только поджал губы и кивнул. Слова сейчас были лишними. Ева понесла сына на кухню — кормить. Витя немного помялся, будто не был уверен, имеет ли право идти следом, но всё же прошёл. Остановился у дверного проёма и замер. На кухне было тепло. Ева усадила сына, налила суп. Он ел плохо, больше говорил, размахивал ложкой, снова и снова повторяя, какой папа герой. Витя стоял у стены, молча наблюдал. Ева улыбалась, гладила сына по голове, аккуратно вытирала ему рот — и в глазах у неё стояли слёзы. Но не боли. Счастья. Через некоторое время она унесла сына укладывать спать. А Витя остался на кухне, подошёл к окну, закурил и уставился в темноту двора. И его накрыло. Перед глазами снова всплыл тот склад. «Старый, гнилой, с облупившимися стенами и запахом сырости. Они подъехали быстро, без фар. Витя тогда не чувствовал ни страха, ни сомнений — только одну мысль: «если мой сын там — живым оттуда никто не выйдет, кроме него.» Перестрелка началась сразу. Короткая, злая. Без лишних слов. Витя первым ворвался внутрь, ногой выбил дверь кабинета — и замер. В углу сидел его мальчик. Заплаканный, испуганный, но живой. — Папа… — всхлипнул он и бросился к нему. Витя упал на колени, прижал сына к себе, уткнулся лицом в его затылок, вдыхая родной запах, и хрипло прошептал: — Всё, всё… папа здесь. Я тебя забрал. Мы едем к маме. Мальчик только сильнее вцепился в него. И тогда Витя понял: он больше никогда не отпустит сына. Ни за что. Уже позже, в машине, по дороге домой, Космос мрачно сказал: — Артур сбежал. Как будто знал, что мы едем. Саша кивнул: — Завтра разберёмся. — а потом посмотрел на Витю, — Сегодня будь с Евой и сыном. Мало ли что этому уроду в голову взбредёт. Витя сжал зубы и молча кивнул. Он не хотел сейчас рвать и метать — особенно при сыне. Но он точно знал: «эту историю он просто так не закроет».  Он прижимал мальчика к себе, пока тот рассматривал пистолет, который Витя дал подержать, заранее вынув магазин. Сын был спокоен. А это было главное.» И вот теперь, стоя у окна в её кухне, Витя выдохнул дым и подумал только об одном: «сегодня он вернул сына. А завтра начнёт охоту.» Ева сидела на краю кровати, почти не дыша. Андрюшка спал, свернувшись калачиком, сжав кулачок у щеки. Тихий, тёплый, живой. Его дыхание было ровным, и этот звук сейчас держал её на плаву сильнее любой валерьянки. Ева не выпускала его из поля зрения ни на секунду, словно боялась, что стоит моргнуть — и его снова отнимут.  Она медленно провела ладонью по его волосам — осторожно, будто боялась разбудить не только его, но и саму судьбу. Пальцы дрожали, но движение было нежным, материнским, отчаянным. — Я знаю… — прошептала она, глядя куда-то в стену. Губы дрогнули. — Я плохая мама… Слова прозвучали глухо, будто она сказала их не вслух, а себе в грудь. Ева отвернулась, уставилась в стену, где трещина напоминала молнию. — Прости меня… — выдохнула она. — Я не уберегла… Она снова посмотрела на сына, и в голосе появилась странная, жёсткая нотка — не истерика, а решение. — Надеюсь, ты не будешь похож на меня… И не станешь таким, как… В этот момент в комнате что-то изменилось. Не звук — присутствие. Из дверного проёма раздался хриплый, уставший голос, в котором было слишком много пережитого за одну ночь: — Как я… И на меня не надо быть похожим. Ева резко подняла голову. Витя стоял в дверях. Пальто нараспашку, рубашка помята, под глазами тени. Лицо осунулось, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел так, будто прошёл через ад — и не до конца из него вышел. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Без слов. Без обвинений. Он сделал шаг внутрь комнаты, остановился, будто боялся нарушить хрупкий покой. Взгляд Вити скользнул по сыну — и что-то в нём надломилось. Челюсть дёрнулась, он отвёл глаза, чтобы не показать слабость. Ева тихо поднялась с кровати сына, осторожно, чтобы не разбудить. Поправила одеяло, провела ладонью по его тёплым волосам и только потом выпрямилась. Лицо усталое, глаза красные. Она вышла из комнаты и, не оборачиваясь, бросила на ходу: — Я думала, ты уехал… Она направилась на кухню. Шла медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Витя последовал следом. В его походке не было суеты — уверенная, тяжёлая, бандитская поступь человека, который привык решать, а не спрашивать. — Я знаю, — сказал он ровно, чуть жёстче, чем нужно… Ты не будешь в восторге. Но сегодня я остаюсь здесь. На ночь. Ева поджала губы, ничего не ответила. Только плечи напряглись. Она зашла на кухню, щёлкнула выключателем. Холодный свет вырвал из темноты старый стол, окно, облупленный подоконник. Витя остановился в дверях и продолжил, будто докладывал обстановку: — Артур сбежал. Как подлый трус. — Усмехнулся криво. — Есть вариант, что его предупредили. Мы были уже близко. Ева молча достала сигарету. Щёлкнула зажигалкой. Дым сразу повис в воздухе. Витя прошёл к тумбе. Не рылся — сразу нашёл нужную дверцу, достал бутылку виски, налил полный стакан и выпил залпом. Ева краем глаза это заметила и невольно усмехнулась про себя: «Ведёт себя как дома. Даже знает, где алкоголь.» Витя посмотрел на неё и продолжил, уже спокойнее, но с холодной угрозой в голосе: — Сюда он не сунется. Не дурак. Ляжет на дно, пересидит… Но я его всё равно найду. И живьём закопаю. Он снова налил и выпил. Потом добавил, устало глядя на неё: — Мне так будет спокойнее. Если я буду рядом. Сегодня-завтра поставлю охрану. Чтобы вы были под присмотром. Ева лишь молча кивнула. Возражать не было сил. Она подошла к окну, посмотрела на ночной город — фонари, редкие машины, чужую, равнодушную жизнь. — Артур сам бы до такого не додумался, — сказала она задумчиво. — Он слишком туп для этого. Его кто-то надоумил. Витя подошёл ближе, встал рядом. Достал сигарету, прикурил. Дым смешался с её дымом — тяжёлый, горький. — Есть мысли кто? — спросил он. Ева кивнула, не отрывая взгляда от улицы. — У меня есть подозрение… — Повернулась к нему. — Каверин. Витя нахмурился. — А Каверину это зачем? Ева снова закурила, будто тянула время. — Есть один человек у вас. Макс. Раньше работал на Каверина. — она посмотрела Вите прямо в глаза, — Он меня узнал. Витя напрягся. — Ты уверена? — Да, — без колебаний. Потом тише, — Саша говорит, что это бред. Что я накручиваю. Витя коротко усмехнулся. — Саша может и не слушать. — жёстко добавил, — Зато я буду. В глазах Евы мелькнула слабая, почти забытая надежда. Она кивнула. — Я поговорю с Белым, — сказал Витя, уже думая наперёд. — Проверим эту нитку. Ева снова кивнула. Между ними повисла тяжёлая тишина — не уютная, не тёплая. Тишина людей, которые оказались по одну сторону баррикад не из любви, а из-за войны, в которую их втянули. Ночь только начиналась.  Витя повернулся к Еве не сразу. Сначала затушил сигарету, будто тянул время, подбирал слова — для него это было сложнее любого разборняка. Потом всё-таки посмотрел. Прямо, внимательно, без привычной бравады. — Ты знаешь… — начал он тихо. — Ты отличная мама. Он сказал это без нажима, без показухи. Просто констатировал факт. Потом чуть скривился, как будто признание задело что-то внутри. — В отличие от меня.  Ева усмехнулась уголком губ, но в глазах мелькнуло тепло. Она устало потерла пальцами переносицу. — Не надейся, — сказала она. — Я не буду сейчас гладить тебя по голове и говорить, что ты отец года. Витя только усмехнулся — спокойно, без злости. — Я знаю, — кивнул он. — Но наш сын заслуживает лучшего. Он затянулся сигаретой, дым медленно потянулся к потолку. — И нравится тебе это или нет… им буду я. Я ради него на всё пойду. Я за него землю грызть буду. Хоть весь город на уши поставлю. Хоть все выезды перекрою. Ева покачала головой, но в этом жесте уже не было раздражения. Она снова потянулась за сигаретой. Витя тут же нахмурился, бросил на неё взгляд исподлобья. — Может, тормознёшь? — буркнул. — Третья подряд. Ева посмотрела на него прищурившись, усмешка стала дерзкой, живой. — Ворчишь, как старый муж. Витя тихо рассмеялся, легко, почти по-домашнему. — Ну если в роли жены ты, — сказал он с усмешкой, — То я не против и старым побыть. И вот тут между ними будто что-то щёлкнуло. Ева замерла. Улыбка медленно сошла с губ. Она посмотрела на него внимательно, изучающе, будто впервые за долгое время. В её взгляде мелькнула уязвимость — редкая, опасная. — Давай попробуем… — сказала она тихо. — Семью. Витя застыл. Сигарета зависла в воздухе, он даже не моргнул пару секунд. Потом медленно повернулся к ней. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он хрипло. — Или мне послышалось? Ева поджала губы, кивнула. — Серьёзно. — И тут же добавила, будто защищаясь, — Ты всё равно, ведь не отстанешь. Он выдохнул. Медленно. Будто только сейчас позволил себе поверить. На лице появилась улыбка — редкая, настоящая. — Это точно, — сказал он. — Я не из тех, кто сдаётся.  Ева сразу же подняла палец, прищурилась. — Только без иллюзий, Пчёлкин. Я не буду идеальной женой. Борщи не мой профиль. Кофе по утрам тоже. Витя посмотрел на неё так, будто она сказала что-то совсем неважное. — Да плевать мне на борщи, — тихо сказал он. — Мне важно, чтобы ты была рядом. Он шагнул ближе, потянулся к её губам, но Ева тут же отстранилась, уже смеясь. — Эй, — строго, но с искрой. — Не наглей. Минуты не прошло после моего «да». Витя остановился. Вместо этого осторожно положил ладонь ей на щёку, большим пальцем провёл по коже — медленно, почти робко. В его взгляде не было привычной уверенности, только честность. — Еще скажи… — тихо спросил он. — Что хочешь свадьбу? Ева приподняла бровь. — Ну… — Витя усмехнулся. — Все девочки же о ней мечтают. Ева не отвела взгляда. — Может, когда я была девочкой то да, — сказала она. — Сейчас нет. Пауза повисла между ними, тёплая и напряжённая. — Не разочаруй меня, — сказала она тихо. Витя кивнул один раз. Уверенно. — Никогда. И только после этого он наклонился и поцеловал её — не спеша, без напора. Так, как целуют не из страсти, а из решения. Как будто они оба в этот момент поняли: дальше будет сложно, опасно, но уже вместе. Они так и просидели на кухне до самого рассвета. Сначала — неловко, будто оба боялись сделать лишний шаг. Потом время словно перестало существовать. Чашки с остывшим кофе, пепельница, полная окурков, и тусклый свет над столом, который делал ночь почти домашней. Говорили обо всём. Без фильтров. Без масок. Ева рассказывала о детстве — о тесной квартире, о вечной нехватке денег, о том, как рано ей пришлось повзрослеть. Витя слушал молча, не перебивая, только иногда кивал, сжимая стакан в руке, будто узнавал в её словах что-то слишком знакомое. Потом он заговорил сам. — Знаешь… — сказал он, глядя не на неё, а в стол. — Когда ты пропала… первые полгода я реально сходил с ума. Он усмехнулся коротко, без веселья. — Я в каждой видел тебя. Идёт по улице — походка как у тебя. Поворачивается не ты. Голос похож опять не ты. Он сделал паузу. — Я тогда понял, что либо тебя найду, либо сам сдохну. Ева медленно выдохнула. Сердце сжалось — не от боли, от осознания. Она не знала этого. Не видела. А он всё это время нёс в себе. — Я боялась, — призналась она тихо. — Боялась, что ты меня ненавидишь. Что если появлюсь ты просто отвернёшься. Витя резко посмотрел на неё. — Я мог злиться. Мог орать. Мог быть ублюдком. — он чуть наклонился ближе. — Но ненавидеть тебя? Никогда. Потом разговор сам собой перешёл к сыну. К его первому крику, к первым шагам, к тому, как он во сне сжимает кулачки. Ева улыбалась, рассказывая, а Витя ловил каждое слово — жадно, будто наверстывал украденное время. И где-то под утро она сказала то, что держала в себе слишком долго. — Роды были тяжёлые, — произнесла она глухо. — Мне потом сказали… что, скорее всего, детей у меня больше не будет. Она опустила взгляд, будто готовилась к жалости или тишине. Но Витя мгновенно стал жёстким. — Даже не смей, — отрезал он. — Слышишь? Даже не думай так. Он встал, подошёл к ней, опёрся руками о стол, заставив поднять на него глаза. — Я найду лучших врачей. Хоть в Москве, хоть за границей. — голос стал уверенным, почти злым. — У нас будут дети. Столько, сколько мы захотим. Ева смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала не страх, а опору. Настоящую. Ту, на которую можно лечь всем весом и не бояться упасть. Когда за окном начало светлеть, они вдруг поняли, что не спали ни минуты. Но усталости не было. Была тишина — тёплая, правильная.  Витя медленно переплёл свои пальцы с её. — Знаешь, — сказал он тихо. — А вдруг у нас правда получится? Ева улыбнулась — не широко, но искренне. — Хорошая семья? — И нормальные родители, — добавил он. Она кивнула. И в этот момент стало ясно: эта ночь изменила их. Не громко, не резко — глубоко. Они всё ещё были сложными, поломанными, опасными. Но впервые смотрели в одну сторону. А иногда этого достаточно, чтобы начать всё сначала.