Часть 23

Зима девяносто девятого пришла резко — без предупреждения, как разборка во дворе. Вчера ещё слякоть, а сегодня — мороз, белая корка на асфальте, пар изо рта и ощущение, что город снова стал чужим. Ева ехала в офис на своей машине, аккуратно ведя по заснеженной дороге. Дворники лениво шоркали по стеклу, где снег налипал хлопьями, и в салоне пахло дорогими духами, кожей и… спокойствием. Тем самым, которого в её жизни почти никогда не было. После очередного подписания контракта она поймала себя на мысли, от которой внутри стало одновременно тепло и странно. Почти год. Почти год, как она с Пчёлкиным. И что самое смешное — всё оказалось не так плохо, как она ожидала. Не так страшно. Не так больно. И уж точно не так, как она себе рисовала, когда думала: «Ну всё, конец. Он меня задавит своим характером». Потому что Витя, конечно, давил. Но не так, как давят враги. Он давил, как давит мужчина, который решил: «Ты моя. И точка». Она усмехнулась, вспомнив тот день. «Через три дня, после всей этой истории он приехал к ней без спроса. Просто так. С утра. Не позвонил, не предупредил, не спросил: «Можно?» Он приехал. И всё. С ним — двое ребят, коробки, сумки, его уверенный взгляд и привычка делать так, будто мир уже подписал нужные бумаги. Ева тогда стояла в дверях и смотрела, как её жизнь буквально выносят из квартиры. — Ты что творишь, Пчёлкин? — голос у неё был злой, но дрожал. Витя даже не повернулся. Только коротко бросил через плечо: — Я семью собираю. Чё ты орёшь? — Это МОЯ квартира! Он наконец повернулся. Улыбнулся — спокойно, нагло, как умеет только он. — А поедешь в нашу. — Ты решил?! — Конечно решил. И пошёл дальше таскать коробки, будто она не человек, а маленькая формальность, которую нужно переждать.» Она тогда психовала. Кричала. Угрожала. А он… он только смеялся. Тихо, в сторону, без издёвки. Как будто знал — она всё равно сдастся. Не потому что слабая. А потому что у неё впервые в жизни появился кто-то, кто не убегает, не предаёт и не ломается от её характера. А потом началось другое. «Полгода. Полгода день за днём. — Женимся. — Нет. — Женимся. — Витя, отстань. — Женимся.» И каждый раз он говорил это так, будто обсуждает погоду. Спокойно. Уверенно. Без истерик. Без шантажа. Но с той самой железной интонацией, от которой у людей обычно ломается сопротивление. Ева, конечно, хмурилась. Ева, конечно, делала вид, что ей всё равно. Ева, конечно, говорила: «Я не девочка, мне эти свадьбы не нужны». А он просто продолжал. Как танк. И вот сейчас, в машине, она перевела взгляд на руль… на правую руку. И задержалась. Кольцо. Аккуратное, дорогое, без лишнего блеска — но видно сразу: не из тех, что дарят “на пробу”. Из тех, что надевают, когда мужчина решил всё окончательно. Ева усмехнулась. Сама себе. Тихо. Два месяца… почти три, как она Пчёлкина. Пчёлкина. От одной только мысли в груди что-то дрогнуло. Смешно. Она ведь всю жизнь думала, что фамилия — это просто слово. А оказалось — это якорь. И естественно… Витя решил всё сам. Как и всегда. Он не спрашивал, хочет ли она свадьбу. Он сделал так, что свадьба стала неизбежной. Не громкой, не показушной — но такой, после которой уже никто и никогда не сможет сказать, что она одна. И что её сын — без отца. Ева выдохнула, чуть крепче сжав руль. Воспоминания сами, без спроса, выдернули Еву из зимнего дня — и швырнули в тот самый день, когда она официально стала Пчёлкиной. День, который начался… неправильно. Слишком тихо. Слишком пусто. «Витя уехал ещё затемно. Даже солнце не успело проснуться — а его уже не было. Ева спала крепко, как спят люди, которые наконец-то перестали ждать удара в спину каждую минуту. Но когда она открыла глаза, первое, что почувствовала — холод. Правая половина кровати была пустая. И не просто пустая — чужая. Холодная, как будто там вообще никто никогда не лежал. Ева нахмурилась и приподнялась на локтях, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко гудел город, и батарея тихо потрескивала. — Витя?.. — позвала она сонно, с хрипотцой. Никто не ответил. Ева медленно села, натянула одеяло повыше и посмотрела на часы. Рано. Очень рано. И это было странно. Потому что Витя… Витя вообще не был человеком «встал и ушёл». Когда Андрюшка оставался у его родителей, Витя превращался в другого. Он валялся до обеда, тянулся к ней, лениво целовал в шею, ворчал, если она пыталась встать раньше. Он наслаждался этим временем. И Ева знала — он не из тех, кто легко отпускает, когда рядом любимая женщина. А сегодня… Сегодня он исчез. Ева потянулась к тумбочке, нашла телефон и набрала его номер. Гудок. Ещё один. И тишина. Без ответа. Она сбросила, попробовала снова — тот же результат. Ева уже окончательно проснулась. Сердце стукнуло тяжело, неприятно. Слишком знакомо. Та самая тревога, которая раньше была её постоянной спутницей. — Ну отлично… — прошептала она себе под нос и резко встала. Накинула халат, прошлась по квартире. В ванной — пусто. На кухне — ни чашки, ни следа. И только на столе лежала записка. Одна короткая строчка, написанная его резким почерком: «Не психуй.» Ева застыла, сжимая бумажку пальцами. — Не психуй… — повторила она и усмехнулась, но без улыбки. — Пчёлкин, ты вообще в курсе, как это работает? Она уже хотела снова набрать его номер, но остановилась. «Ладно. Может, разборки. Может, офис. Может, что-то срочное.» Этими мыслями она и попыталась себя успокоить. Собралась быстро — слишком быстро. Как человек, который не верит в спокойные утренние сюрпризы. Плащ. Сумка. Ключи. И — в машину. По дороге в офис дождь бил по лобовому стеклу, как мелкая злость. Город был серый, напряжённый, будто сам чувствовал: сегодня что-то будет. Ева держала руль крепче, чем обычно. И когда она подъехала к зданию, у неё внутри уже всё было на взводе. Она прошла мимо охраны — и тут же почувствовала: что-то не так. Охранники посмотрели на неё… странно. Не как всегда. Не просто «доброе утро, Ева Вениаминовна». А так, будто увидели человека, который ещё не знает, что сейчас ему скажут новость. Один даже отвёл взгляд, второй кашлянул, третий нервно поправил воротник. Ева замедлила шаг. — Чего? — сухо бросила она. — Да… ничего, — поспешно ответил один. Но Ева уже всё поняла. День точно будет паршивым. Она поднялась по лестнице на второй этаж, прошла по коридору, открыла дверь в приёмную и скинула пальто на вешалку. Не успела она даже сумку нормально поставить, как к ней почти бегом подошла Люда. — Ева… — начала она тихо. — Что? — Ева резко повернулась. — Только не начинай с «Ева…» Люда сглотнула. — Саша просил, чтобы ты зашла к нему. Прямо сейчас. Ева прищурилась. — Сейчас? — она раздражённо выдохнула. — Люд, передай что у меня документы. У меня встреча через… — Ева, — Люда перебила её впервые за всё время, и голос у неё дрогнул. — Он сказал… прямо сейчас. Вот тут Ева остановилась окончательно. Потому что Люда никогда не перебивала. Никогда. Ева медленно повернулась к двери кабинета Саши. И почувствовала, как по спине пошёл холод. От предчувствия. Она поджала губы, поправила рукав пиджака , будто собиралась на драку, а не на разговор. И пошла. Шаг за шагом. По коридору. И про себя отметила одну простую вещь: «этот день ей уже не нравится.» И он ещё даже толком не начался. Ева вошла в кабинет — и… будто в стену лбом. На секунду у неё просто отключилось всё: мысли, дыхание, даже злость. Только ступор и тупое, ледяное «что за…» в голове. Кабинет был тот же самый — тяжёлый стол, кресла, дым, зимний свет из окна. Но атмосфера… была чужая. Космос, развалившись у стены, увидел её первым и тут же, не стесняясь, начал напевать, растягивая: — Та-дааам… та-дааам… та-да-да-да-даааам… Свадебный марш. Саша стоял чуть в стороне, как будто вообще ни при чём, но улыбался так, что сразу становилось ясно — всё это его рук дело тоже. Люда вошла следом за Евой, аккуратно прикрыла дверь и встала рядом с Космосом, сдерживая улыбку. Лицо у неё было такое, будто она одновременно и рада, и боится, что сейчас начнётся бойня. Но главное… Главное Ева увидела не их. Её взгляд зацепился за фигуру у окна. Витя. Стоит, поджав губы, в костюме, который он надевал только на самые серьёзные дела. И в руках у него — букет. Не просто букет. А вот этот… свадебный, наглый, с белыми цветами, как из фильма. Рядом — женщина. Невысокая, строгая, с папкой и таким выражением лица, будто она уже тысячу раз видела «любовь до гроба» и ей всё равно. Регистраторша. Ева сглотнула. Всё сложилось в одну секунду. И лицо её мгновенно поменялось. Никакого «ой, как мило». Только злость. Чистая, горячая, с искрами. Ноги будто приросли к полу. Она медленно подняла глаза на Витю. — …Пчёлкин. Витя улыбнулся. И это была не его обычная ухмылка. Скорее… улыбка человека, который сделал глупость, но готов за неё умереть. Он шагнул к ней, уверенно, как всегда, и протянул руку — мол, иди сюда. Ева даже не шелохнулась. Она медленно сложила руки на груди и смотрела на него так, будто сейчас этим взглядом пробьёт дыру в стене. — Какого чёрта… — зло, почти шипя, выдохнула она. Витя замялся. На секунду. Потом выпрямился. — Так ты не соглашалась на свадьбу. Ева усмехнулась — сухо, без радости. — Ага. И ты решил… вот так? Витя кивнул, будто это вообще логично. — А это, считай, крайний выход. Ева резко шагнула вперёд, почти вплотную к нему. — То есть ты решил меня заставить? Витя усмехнулся. Нагло. По-пчёлкински. — Считай как хочешь. Ева дернулась, будто хотела влепить ему, но сдержалась. Сжала кулаки. — Заканчивай этот цирк. И резко развернулась, чтобы уйти. Она уже вышла в коридор, быстрым шагом, почти бегом — как человек, который боится, что если останется ещё секунду, то либо заплачет, либо устроит скандал века. Но Витя догнал её сразу. Его рука легла на её запястье — крепко, но не больно. Он развернул её к себе. И впервые за долгое время в его глазах не было наглости. Только… страх. Настоящий. — Ева… — тихо, виновато. — Ты не хочешь свадьбу? Она отвела взгляд. Покачала головой. Не резко. Не зло. Просто устало. — Вить… ну зачем нам это? Ева выдохнула, будто эти слова долго копились внутри. — Нам же и так хорошо. Мы живём. Мы… семья. Андрюшка. Мы справляемся. Витя опустил взгляд. Букет чуть наклонился в его руке, будто тоже устал. — Я хочу настоящую семью, — тихо сказал он. — По документам тоже. Ева подняла глаза. Витя посмотрел на неё — и голос у него стал совсем другим. Тише. Серьёзнее. — Потому что я хочу, чтобы ты была моей женой. Не «так получилось». Не «вроде вместе». А по-настоящему. Ева сжала губы. — Мы и так семья. — Нет, — резко перебил он, и голос у него стал твёрдым. — Мы живём как семья. Но я хочу, чтобы ты была… моей. Он сглотнул. И добавил, почти шёпотом, с тем самым ужасом, который бывает только у сильных людей: — Только скажи и я всё отменю. Ева замерла. В коридоре было тихо. Из кабинета доносилось приглушённое Космосово «шутки», но уже где-то далеко, как будто не про них. Ева смотрела на Витю. Потом её взгляд медленно опустился вниз — на букет в его руке. На белые цветы. На его пальцы, которые чуть дрожали, хотя он пытался держаться.  И в этот момент её злость… не исчезла. Но стала мягче. Ева вздохнула. И сказала тихо, будто сама себе: — Ну… не в рабочем же костюме мне замуж выходить. Витя застыл. Потом моргнул. — Чего? Ева подняла на него глаза — и в них уже была не злость. Там была искра. И улыбка, которую она сама не ожидала. — Я говорю: не в костюме же мне… Витя расплылся в улыбке так, будто ему дали вторую жизнь. Он шагнул ближе, протянул букет. — Сейчас распишемся. А вечером всё по-взрослому. Платье, причёска… всё как положено. Ева взяла букет. Поднесла к лицу, вдохнула. И тихо, с улыбкой, почти ласково сказала: — Жук ты… Пчела. Витя засмеялся — коротко, счастливо. И потянулся к ней за поцелуем. Но Ева тут же отстранилась, выставив ладонь ему в грудь. — Э-э! Пчёлкин! До свадьбы нельзя! Витя остановился, будто его ударили. — Да ладно… — Нельзя, — строго повторила Ева, но уже со смешком. — Терпи. Она обошла его, прижимая букет к груди, и пошла обратно. В кабинет. Туда, где через пару минут её жизнь изменится окончательно. А Витя остался в коридоре на секунду, глядя ей вслед. И улыбался так, будто впервые за много лет у него получилось сделать что-то правильно. Ева вернулась в кабинет уже с букетом в руках. И стоило ей переступить порог, как Космос, будто специально ждал этот момент, снова затянул: — Та-да-да-дам… та-да-да-дам… — Космос… — Ева повернула к нему голову и прищурилась. — Я тебе сейчас этот марш… — Всё-всё! — он поднял руки, смеясь. — Я молчу. Я вообще тень. Невидимка. Саша стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на всё это так, будто ему показывали спектакль, который он сам заказал. — Ну? — тихо спросил он. — Невеста созрела? Ева бросила на него взгляд. — Саша, я тебе это припомню. Саша улыбнулся чуть шире. — Обязательно. Витя вошёл следом. Уверенно. Спокойно. Но Ева, если честно, видела: он напряжён. Просто умеет держать лицо. Он подошёл ближе, стал рядом с ней, и на секунду их плечи коснулись. Ева вздрогнула — не от страха. От того, как это оказалось… правильно. Регистраторша поправила очки, раскрыла папку, как будто сейчас не свадьба, а оформление квартиры. — Так… граждане… — сухо начала она. — Паспортные данные… Космос тут же шепнул Люде: — Сейчас скажет “согласны ли вы”… и всё, Пчёлкин победил. Люда тихо шикнула на начальника: — Замолчите. Ева стояла, держа букет, и вдруг поняла: у неё дрожат пальцы. Она быстро сжала их сильнее, будто это могло помочь. Витя это заметил. И, не глядя, чуть ближе придвинулся. Не тронул. Не полез. Просто был рядом. И от этого Еве стало… спокойнее. Регистраторша подняла голову. — Гражданка… Ева… вы добровольно вступаете в брак с гражданином… Виктором Пчёлкиным? Ева резко вдохнула. И в этот момент Космос тихо кашлянул, будто хотел сказать: «Ну давай, не тяни…»  Ева повернула голову на Витю. Он смотрел на неё серьёзно. Без улыбки. Без наглости. Как мужчина, который уже всё решил — но оставляет ей право сказать «нет». И это её добило. Ева выдохнула. — Да. Регистраторша перевела взгляд на Витю. — Гражданин Виктор… вы добровольно… — Да, — перебил Витя сразу. Слишком быстро. Слишком уверенно. Саша усмехнулся. Космос шепнул: — Вот это скорость. Он даже вопрос не дослушал. Витя бросил на него взгляд. Космос тут же сделал вид, что его вообще не существует. Регистраторша достала бумаги. — Тогда… подпишите здесь. И здесь. Ева подошла к столу, взяла ручку. И в этот момент её накрыло. Она смотрела на бумагу… И будто видела не строки. А всю свою жизнь за последние годы. «Побеги. Страх. Одиночество. Роды. Сына. Витю. Перестрелки. Ту ночь, когда она ворвалась к ним в кабинет и кричала, что он украл ребёнка.» И вот теперь… Она стоит тут. С букетом. И подписывает фамилию Пчёлкина. Ева задержала ручку над строкой. Витя стоял рядом. И тихо, только ей одной: — Эй… Ева повернула голову. Витя наклонился чуть ближе и шепнул: — Ты не бойся. Я не дам тебе пожалеть. Ева замерла. Глаза защипало. Она резко моргнула. — Не болтай, — тихо сказала она. — А то передумаю. Витя усмехнулся, но мягко. — Не передумаешь. Ева всё же подписала. И впервые в жизни эта подпись показалась ей чем-то настоящим. Витя подписал следом. Даже не посмотрел, где ставить подпись — будто мог расписаться хоть на стене, лишь бы это было «да». » Ева тогда забрала свои слова обратно. Потому что тот день… тот день был не цирком, не «понтом», не очередной витиной выходкой. Это был лучший день в её жизни — сразу после рождения Андрюшки. И как бы она ни пыталась себя убедить, что для Вити всё это «временно», что он поиграется в семью и остынет… он доказал обратное. Не словами. Не подарками. Не цветами. А тем, что каждый раз выбирал её и сына. Ева чуть сильнее сжала руль, когда машина мягко нырнула в поворот. Офисный тоннель встречал привычным гулом — бетон, сырость, тусклые лампы под потолком. Всё, как всегда. Как будто и не было ни свадьбы, ни кольца на пальце, ни ночей, когда Витя держал её за руку так, будто боялся отпустить. Она устало откинулась на спинку сиденья и выдохнула. Тихо. Долго. Словно пыталась выдохнуть не воздух — а весь этот месяц. Потому что реальность… Реальность была такой, что последний месяц они почти не жили, как муж и жена. Они жили, как два человека, которые любят друг друга до боли… и при этом каждый день цепляют друг друга за самое живое. Ссоры. Ссоры из-за мелочей. Из-за взглядов. Из-за того, что Витя приходил поздно. Из-за того, что Ева молчала. Из-за того, что он давил. Из-за того, что она упрямилась. Из-за того, что они оба устали. Ева бросила короткий взгляд снова на свою правую руку. Кольцо блеснуло под светом солнца. И почему-то именно от этого блеска стало ещё тяжелее. Потому что кольцо было красивое. И свадьба была красивая. И семья… могла быть красивой. Но это всё — в сказке. А в жизни рядом с Витей Пчёлкиным всегда шли два его вечных спутника: опасность и война. Даже когда он был ласковый. Даже когда был «домашний». Машина въехала на территорию офиса. Охранник у ворот узнал её сразу, поднял шлагбаум без слов. Ева проехала дальше и уже на парковке поймала себя на мысли: «Вот сейчас я зайду… и опять начнётся.» Опять его люди. Опять эти взгляды. Опять кто-то что-то знает. Опять Витя в своём кабинете с холодным лицом. И она — с холодным лицом. Как будто они чужие. Она заглушила двигатель. Тишина ударила по ушам. И вдруг Ева поняла, что сидит так уже несколько секунд, не выходя. Просто смотрит в одну точку. И думает только об одном: «Как так вышло, что у меня есть всё, о чём я боялась мечтать… и при этом я опять чувствую себя одинокой?» Ева сглотнула. Собралась. Сняла ремень. И уже открывая дверь, тихо — почти зло — прошептала: — Ну что… Пчёлкина. Поехали. В сказку обратно. И вышла из машины. Ева вошла в офис быстро, почти на автомате. За стойкой, как всегда сидела Люда — вечно с идеальной укладкой, вечно с кофе, вечно с лицом «я тут всё знаю, но ничего не скажу». Пальцы у неё стучали по клавиатуре так, будто она печатает приговор. Ева подошла к стойке даже не сняв пальто. Не до этого. Через десять минут выезд с Сашей на переговоры — и там нельзя выглядеть «как жена Пчёлкина», там надо быть юристом. Холодной. Собранной. Уверенной. Она наклонилась чуть ближе, тихо, без лишних эмоций: — Привет, Люд… Витя у себя? И не дождавшись ответа, уже развернулась в сторону кабинета, потому что в последнее время на вопросы ей отвечали либо слишком поздно, либо слишком криво. Но Люда резко поднялась со стула, будто её ударили током. — Нет его! — выпалила она слишком громко. — Уехал… с Космосом. Ещё утром. Ева остановилась. Не резко. Не театрально. Просто… остановилась. И повернулась медленно, с тем самым взглядом, который Витя называл «сейчас будет буря». — Уехал? — переспросила она спокойно. Люда быстро кивнула, отводя глаза. Ева нахмурилась. Потому что Витя ей ничего не сказал. А Витя… Витя не говорил только в двух случаях: 1.      когда хотел сделать сюрприз. 2.      когда хотел сделать грязь. И Ева прекрасно знала, что сейчас точно не первый вариант. Она коротко вдохнула и уже другим тоном спросила: — А Саша у себя? — Да, — Люда кивнула быстрее, будто рада была хоть на что-то ответить нормально. Кабинет Саши был таким же, как всегда: запах табака, тяжёлые шторы, тёмное дерево и ощущение, что здесь решаются не вопросы бизнеса, а чьи-то судьбы. Она вошла без стука. Саша сидел за столом, курил и с довольной мордой листал газету. Прямо как человек, который уже знает финал фильма. Ева сходу поставила сумку на стол так, что она хлопнула по дереву. — Ты чего ещё не собран? — резко. — Нам выезжать через десять минут. Саша даже не дёрнулся. Только спокойно отбросил газету на стол и широко улыбнулся: — Успеем. Не кипишуй, Пчёлкина. Он нарочно сказал фамилию. После свадьбы он делал так постоянно — будто каждый раз напоминал ей: «Ну всё, Ев, теперь ты в нашей стае». Ева села напротив, достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Руки у неё были ровные, но внутри всё уже начинало кипеть. Она прищурилась: — А ты чего такой довольный? Саша тоже затянулся, выдохнул дым и, как будто обсуждает погоду, сказал: — Люблю, когда справедливость в жизни. У Евы губы дрогнули в кривой усмешке. — Справедливость… — повторила она. И потянулась к газете. Саша перехватил её рукой быстро, почти рефлекторно. — Не стоит тебе это читать. Это «не стоит» прозвучало не как забота. А как предупреждение. Ева резко выдернула газету. — Саш, не командуй. И раскрыла заглавную страницу. Фото было крупным. Слишком. Чёрно-белое лицо мужчины, подпись жирными буквами. Ева узнала его сразу. Даже не по лицу. По ощущению. По тому мерзкому холоду, который пополз по спине. Тот самый. Тот самый «режиссёр». Тот самый человек, который когда-то улыбался, делал вид, что «просто снимает кино», а потом в его “сценарии” должен был погибнуть Валера. Ева читала строчку за строчкой. И с каждым словом её сердце будто сжимали пальцами. «Убит. Найден. Расследование. Неизвестные. Версии.» У Евы в голове стукнуло одно: «Неизвестные… ага.» Она откинула газету в сторону так, будто обожглась. Прямо на пол. И резко подняла взгляд на Сашу. — Это ваших рук дело? Саша усмехнулся. Спокойно. Даже лениво. Развёл руки, как артист на сцене. — Ев… ну мы ж законные люди уже. Точно марать руки не будем. Ева тихо, горько усмехнулась. Не потому что смешно. Потому что иначе — заплакала бы от бессилия. Она покачала головой. — Теперь понятно, где Пчёлкин. Саша промолчал. А молчание было громче любого признания.  Ева устало прикрыла глаза, вдохнула глубоко, будто пытаясь удержать себя в руках. — Саш… прекращайте всё это. Это не игрушки уже. Она открыла глаза и посмотрела на него прямо. — Рано или поздно вы сами кровью умоетесь. Саша потёр переносицу, выдохнул дым и устало протянул: — Ев, ну не читай ты мне нотации… Мне Оли хватает. Ева усмехнулась без радости. — Ей хоть есть кому читать. Саша приподнял бровь. Ева добавила тише, почти с болью: — А он… он, к сожалению, меня не слышит. И в этот момент стало ясно: дело было не в газете. И даже не в убийстве. Дело было в том, что Ева всё ещё пыталась жить «по-человечески»… А Витя жил по своим правилам. И по-другому — уже не умел. Саша уже поднялся из-за стола, затушил сигарету в тяжёлой пепельнице и, будто ничего не произошло, сказал спокойно: — Всё, Ев. Пора ехать. Ева только кивнула, выдыхая дым в сторону окна. Ей хотелось просто уехать. Вырваться из этого офиса, из этих стен, где воздух пропитан не табаком, а чужими грехами. И именно в этот момент у Саши на поясе треснула рация. Шорох. Писк. И встревоженный голос охранника, который обычно даже не моргал: — Саш… спустись вниз. Срочно. Ты должен это видеть. Саша замер. Ева увидела, как у него на секунду каменеет лицо. Не испуг — нет. Это было другое. Настороженность. Та самая, бандитская, когда мозг уже считает варианты, а тело ещё стоит. — Побудь пока в кабинете, — сказал он Еве, коротко и строго. — Я гляну, что там. И вышел. Дверь закрылась. Ева осталась одна. Она подошла к окну. Закурила снова — уже не потому что хотела, а потому что руки надо было чем-то занять. Внизу двор офиса был серый, зимний, грязный. Машины стояли, как чёрные жуки. Охрана суетилась где-то у входа. Ева смотрела и думала только одно: “Опять что-то.” Прошло минуты четыре. Может пять. Она даже не считала. И вдруг… Дверь в кабинет распахнулась так, будто её пнули ногой. Ева вздрогнула. В кабинет влетели сразу трое. Космос. Витя. Шмидт. А за ними — спокойно, без суеты, вошёл Саша. И вот тут Ева реально застыла. Потому что эти трое… Они выглядели так, будто их не просто избили — будто их тащили по асфальту, топили в луже и добивали сапогом. Мокрые. Грязные. Лица в ссадинах. Шмидт шёл, держась за бок, и криво морщился. Космос был с разбитой губой, а у Вити… У Вити на виске темнела свежая кровь, и волосы слиплись. И самое страшное — они даже не заметили Еву. Потому что были на таком адреналине, что мир вокруг просто не существовал. Витя орал на Сашу, как бешеный: — Сань! Ты понимаешь, они нас могилу рыть заставили! Ты вообще вкуриваешь?! Космос тут же, перебивая, почти визжал от ярости: — Да мне крест с шеи сорвали! Понимаешь?! КРЕСТ, блин! Шмидт хрипло добавил, зло, как будто выплёвывал слова: — В лес нас вывезли! Витя снова сорвался: — Стреляли по головам! По головам, Сань! Чисто… чтоб показать! Каждое слово било Еве по нервам, как плетью. Она стояла у окна и не могла пошевелиться. Она не смотрела на Космоса. Не смотрела на Шмидта. Она смотрела только на Витю. Потому что в его голосе было не просто бешенство. Там была… ярость униженного человека. И страх. Не за себя. За то, что кто-то посмел показать ему: «Ты не бог, Пчёлкин. Ты тоже можешь быть на коленях». Ева почувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Не жалость даже. Омерзение. Не к тому, что его избили. А к тому, что он дошёл до такого, что это стало нормой. Что их жизнь теперь — как война без фронта. И всё из-за чего? Из-за “влияния”. Из-за “территории”. Из-за “справедливости”. Витя резко замолчал. Ева даже не сразу поняла почему. Потом увидела: он повернул голову. И заметил её. Ева стояла у окна с сигаретой. Холодная. Спокойная. С таким выражением лица, будто смотрит не на мужа, а на чужого человека. Витя замер. Губы приоткрылись — он явно хотел что-то сказать. Может: “Ев…” Может: “Это не то…” Может: “Ты не понимаешь…” Но Ева уже всё понимала. И именно поэтому её взгляд был таким. Она горько усмехнулась и покачала головой. Без истерики. Без крика. Просто как человек, который устал. Она резко схватила сумку со стола и пошла к двери. Прошла мимо них — мимо мокрых, мимо крови, мимо этого тяжёлого запаха улицы и драки. Витя шагнул к ней. — Ев… — вырвалось у него. Ева даже не остановилась. Только повернула голову на секунду и рявкнула так, что все трое замолчали: — Дома поговорим. И в её голосе было столько стали, что даже Витя не рискнул спорить. Она подошла к Саше и уже другим тоном — ровным, деловым — сказала: — Поехали. Мы и так уже опаздываем. Саша молча кивнул. Ева вышла. Дверь закрылась. И в кабинете на секунду повисла тишина. Такая, что даже Космос не рискнул вставить слово. А Витя стоял и смотрел на дверь, как человек, который только что понял: «вот сейчас он потерял не бой… а что-то гораздо важнее.»