Часть 24

Была уже глубокая ночь. Та самая — московская, девяносто девятого: грязный снег, редкие фонари, тёмные дворы, и тишина такая, что слышно, как двигатель на холостых дышит. Витя сидел в машине один. Парни разъехались ещё час назад — Космос буркнул что-то про “созвонимся”, Шмидт ушёл молча, а Саша, как всегда, посмотрел на Витю внимательно и коротко сказал: — Ты аккуратней там… дома. И вот теперь Витя сидел, держал руль двумя руками и… не ехал. Хотя мог. Хотя надо. Он смотрел в лобовое стекло и будто ждал, что кто-то скажет ему, как правильно. Но никто не скажет. Потому что тут не было “правильно”. Тут был только выбор — и каждый из них был плохой. Он закурил. Сигарета дрожала между пальцами, хотя Витя бы скорее руку себе оторвал, чем признал, что ему страшно. Не за себя. Домой ехать было страшно. Не потому что там враги. А потому что там Ева. И он знал: дома будет не просто скандал. Дома будет разговор. Тот самый, после которого либо всё станет по-другому… Либо не станет никак. Витя сжал челюсть, выдохнул дым в потолок машины и хрипло усмехнулся: — Ну давай… Пчёлкин. Езжай. Но он всё равно сидел. Он видел её взгляд. Этот взгляд в кабинете, когда она прошла мимо него с сумкой, как мимо чужого. Не жена. Не любимая. А женщина, которая устала ждать, пока он перестанет играть в войну. Витя понимал её. Честно. Ева говорила одно и то же уже месяц: “Витя, остановись.” “Витя, у нас ребёнок.” “Витя, ты думаешь, что сильный — а я думаю, что тебя просто убьют.” И самое мерзкое — она была права. Витя понимал, что Ева не из вредности это. Она не “пилит”, не “воспитывает”. Она просто… боится. Боится за Андрюху. Боится за себя. Боится за него, чёрт возьми. И это было даже обиднее всего. Потому что Витя привык, что его боятся. А Ева — не боялась его. Она боялась за него. Он снова затянулся. И внутри всё кипело. Да, на них с парнями началась охота. Да, их поставили на колени сегодня — пусть на минуту, пусть “по приколу”, но поставили. И что теперь? Уйти? Сдаться? Сказать: “Ладно, я больше не играю”? Витя хмыкнул, и в этом звуке было больше злости, чем смеха. Он прекрасно понимал: если он сейчас уйдёт, “снимет корону”, исчезнет, спрячется… Его не оставят в покое. Его догонят. Его добьют. И добьют не потому, что он “опасен”. А потому что он слабый. Слабых в этом городе не прощали. Он посмотрел на свои руки. В этих руках он держал сына. «И когда выносил его из того склада, где мальчик сидел заплаканный, с дрожащими губами, и прошептал: — Папа…» И Витя тогда понял одну вещь. Он не имеет права быть “хорошим человеком”. Он должен быть страшным. Чтобы к его ребёнку больше никто никогда не подошёл. Чтобы Ева больше никогда не падала на асфальт и не орала от боли, когда у неё вырывают сына. Чтобы никакой Артур, никакой Каверин, никакая крыса не подумали даже: “А давай тронем Пчёлкина.” Витя сжал руль так, что костяшки побелели. И тихо сказал сам себе: — Пусть лучше боятся меня… чем я буду бояться за них. Но вот в чём был ад. Ева не хотела жить рядом со страшным человеком. Ева хотела жить рядом с мужем. С отцом их ребёнка. С тем, кто приходит домой, снимает куртку, целует сына, целует её, и ложится спать рядом. А не с тем, кто возвращается мокрый, побитый, с кровью на виске и глазами, в которых живёт война. Витя понимал. И всё равно… не мог остановиться. Потому что это было не “дело”. Это было — его жизнь. Его выбор. Его способ защитить семью. Он докурил. Выкинул окурок в окно. И только тогда завёлся по-настоящему, включил передачу. Машина мягко тронулась с места. Витя ехал медленно, будто тянул время. И чем ближе был дом… Тем тяжелее становилось дышать. «Он представил: Ева сидит на кухне. Не спит. Сигарета в пальцах. Глаза красные. И как только он зайдёт… Она скажет что-то простое. Без крика. Без матов. Самое страшное: — Витя… я так больше не могу.» И Витя понял. Вот чего он боится. Не пуль. Не врагов. Не могилы. А того, что он сейчас откроет дверь… И увидит, что дома его больше не ждут. Витя притормозил у дома, заглушил мотор — и несколько секунд просто сидел, глядя на подъезд. Поднял глаза. На кухне горел свет. Значит, не спит. Ждёт. Он усмехнулся уголком губ — не весело, а зло, будто сам себя поймал на слабости. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонёк дрогнул на ветру, как нерв. Витя затянулся, выдохнул и тихо, почти себе под нос: — Ну давай, Пчёлкин… В этот раз до конца. Он знал, что сегодня не будет “ладно, потом”. Не будет “не сейчас”. Сегодня либо они остаются вместе… либо расходятся так, что уже не склеишь. И он заранее решил: «стоять будет на своём, но и Еву не отпустит.»  Если Ева выбрала его — значит, должна принимать не только “мужа” и “отца”, но и то, кем он есть. А кем он есть — Еве не нравилось. В подъезде пахло сыростью, кошками и чужими ужинами. Он поднялся быстро, как на дело. Открыл дверь ключом, вошёл. И сразу, даже не разуваясь, пошёл в комнату Андрея — как будто ему жизненно нужно было увидеть сына, чтобы не сорваться. Пусто. Кровать аккуратно застелена, игрушки на месте, ночник выключен. Витя тяжело выдохнул. Значит, Ева не забирала сына у его родителей. Он криво усмехнулся. Горько. Потому что понял: «она уже заранее всё решила. И просто убрала ребёнка подальше.» Чтобы он не слышал, как они будут рвать друг друга словами. Витя прошёл на кухню. Свет бил в глаза — тёплый, домашний. Только домом тут и не пахло. Ева стояла у окна. Спиной к нему. В одной руке сигарета, в другой — бокал. На столе бутылка вина, уже наполовину пустая. Она не обернулась. Даже не вздрогнула. Как будто услышала его шаги ещё десять минут назад и просто ждала, когда он зайдёт. Витя глянул на неё мельком — и сердце неприятно кольнуло. Худее стала. Слишком напряжённая. Плечи подняты, будто ей холодно, хотя батареи жарили. Он молча прошёл к бару, открыл, достал виски, сделал глоток прямо из горла. Слишком большой. Слишком резкий. Обжёг горло, но не успокоил. Он поставил бутылку на стол с глухим стуком и хрипло сказал: — Ну… давай. Начинай. Ева наконец повернулась. Глаза красные, но не от вина. От злости и бессонницы. Она усмехнулась — устало, почти безжизненно: — О чём с тобой говорить, Вить? Он шагнул ближе, упёрся ладонью в стол. — Ну давай, читай нотации. Я готов. Давай, давай. Ева медленно затянулась. Дым вышел ровно, как будто она держала себя из последних сил. И сказала тихо, но жёстко — так, что в каждом слове была пощёчина: — Ты на себя посмотри. Витя прищурился. Ева продолжила, уже не отводя взгляда: — Ты… погряз в крови с ног до головы. И сегодня вам показали, что не только вы умеете её проливать. Витя почувствовал, как внутри поднимается злость. Глухая, горячая. Та, которая в нём всегда была — просто теперь она стала привычной. Он хмыкнул: — Чё ты мелешь? Ева резко шагнула ближе — почти вплотную. — Витя, открой глаза! Вас чуть не убили сегодня! Он пожал плечами, будто речь шла о разбитом бампере. — “Чуть” не считается. И это было последнее, что удерживало Еву от взрыва. Она резко поставила бокал на подоконник — так, что вино плеснуло. — Да ты вообще слышишь себя?! — Слышу, — Витя процедил. — И? Ева подошла ещё ближе. Её голос дрогнул, но не от слабости — от ярости: — На кой чёрт вы убили режиссёра?! Витя замер на секунду. Лицо стало холодным. Глаза — стеклянными. Он сказал спокойно, но так, что мороз по коже: — Мы отомстили за Фила. И точка. Разговор окончен. Ева резко покачала головой. — Нет. Не окончен. Витя дернулся, как от удара. — Ева… Она перебила, уже почти крича: — Выбирай! Или я с сыном… или вот эта твоя кровь, по которой ты ходишь как по ковру! Витя медленно подошёл к ней. Очень близко. Так близко, что Ева почувствовала запах виски и табака. Он наклонился к её лицу и сказал зло, специально, чтобы ранить: — Ты хочешь поговорить о крови? Ева напряглась. Витя продолжил, глядя прямо в глаза, не моргая: — А кровь Артурки… на чьих руках? Он сказал это тихо. Но каждое слово было как выстрел. А потом добавил уже громче, с нажимом, с такой злостью, что голос сорвался: — Забыла?! Ева застыла. Сигарета в её пальцах дрогнула. Лицо побледнело. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать… но не смогла. В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как за окном скрипит снег под чьими-то шагами. Ева опустила глаза. И Витя в этот момент понял, что он сделал. Он не просто сказал гадость. Он ударил в самое больное. В то, что у них было табу. То, о чём они никогда не говорили. Потому что если начать — можно не остановиться. Ева медленно обошла его. Не толкнула, не задела. Просто прошла мимо, как мимо стены. Витя услышал её шаги в коридоре. Потом — резкий хлопок входной двери. И всё. Ева ушла. Витя остался один на кухне. Смотрел на бутылку виски. На недопитое вино. На её бокал у окна. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть всё это. И тихо, хрипло сказал в пустоту: — Твою мать… Пчёлкин. Он стоял ещё минуту. Потом резко ударил ладонью по столу так, что звякнули стаканы. Не от злости. От бессилия. Потому что понял: «он только что разрушил то, что они год строили.» И самое страшное — он сделал это своими руками. Ева сидела на старых качелях во дворе, будто вросла в них. Металл был ледяной, скрипучий, с облупившейся краской. Снег падал лениво, крупными хлопьями — и казалось, что даже он здесь не для красоты, а чтобы замести следы. Она дрожала. Не от холода — хотя он пробирал до костей. Она дрожала от того, что внутри снова поднялось то, что годами лежало на дне, как тёмная вода. Только сейчас до неё дошло, как она выбежала. Без пальто. Без сапог. В домашних тапочках, в рабочем костюме — как будто не человек, а тень, которая выскочила из квартиры на одном дыхании. Ева опустила голову, уткнулась лбом в ладони. И слёзы… слёзы пошли сразу, без разрешения. Тихие, тяжёлые, такие, от которых не становится легче. Слёзы падали на снег. И вместе с ними падала её выдержка. Её броня. Её гордость. Потому что Витя… Потому что Витя сказал то, что клялся никогда не говорить. То, о чём они не говорили даже между собой. То, что было похоронено глубоко, под замком, под бетонной плитой. Но достаточно одного слова — и всё снова всплыло. Внутри всё перевернулось — и память, как назло, вернула её туда. В тот день. В тот вечер. «Вечер. Серый, вязкий, московский. Конец дня, когда город устал, а фонари ещё не включили полностью. Ева задержалась на встрече. Не потому что хотела. Просто — всё пошло наперекосяк: один человек опоздал, второй начал тянуть резину, третий внезапно захотел «ещё один пункт обсудить». Она улыбалась партнёрам, кивала, делала вид, что всё под контролем, но мысли уже давно были не в переговорной. Они были дома. У Андрюши. У Вити. Потому что Витя должен был быть дома. И Витя должен был забрать сына у родителей.  И когда наконец встреча закончилась, Ева вышла из здания почти бегом. На улице было уже темно. Она торопливо шла к машине, каблуки стучали по асфальту. Люди шли мимо, кто-то ругался, кто-то смеялся — обычный вечер. А у Евы было ощущение, будто ей не хватает воздуха. Ева открыла дверь, села, бросила сумку на заднее сиденье. Она выдохнула. В салоне пахло её духами и немного сигаретами — Витя недавно ездил. Это её почему-то успокоило на секунду. Она бросила сумку на заднее сиденье, на автомате пристегнулась. Руки дрожали от усталости, когда она вставляла ключ. Двигатель завёлся. Глухо, привычно. Ева выдохнула. И… замерла. Потому что боковым зрением увидела силуэт рядом. Сначала мозг не понял. Секунда — и она подумала: «Показалось. Наверное, куртка на сиденье…» Но силуэт был живой. Он шевельнулся. И Ева медленно повернула голову. И мир будто остановился. На пассажирском сиденье сидел Артур. Её брат. В тёмной куртке, мокрый от вечернего дождя, с теми самыми глазами, которые она знала всю жизнь. Но в этих глазах не было ни капли родного. Только холод. Только чужой человек.  А в его руке был пистолет. Направленный прямо в неё. Ева почувствовала, как кровь ушла из лица. Губы стали холодными. Будто тело выключили. В ушах зазвенело. Сердце сделало один удар… и второй — уже где-то в горле. Она хотела закричать. Хотела открыть дверь и выбежать. — Артур… — прошептала она, и голос прозвучал чужим. Артур даже не моргнул. — Едь, — сказал он спокойно. Не громко. Не угрожающе. Просто так, будто просил повернуть на нужную улицу. Ева сглотнула, пальцы вцепились в руль. — Ты… ты что творишь? — попыталась она, и в голосе дрогнула истерика. Артур чуть приподнял пистолет, словно напоминая: «не спорь.» — Едь, Ева. Не делай глупостей. Она медленно тронулась. Они ехали долго. Фонари полосами пробегали по салону. То лицо Артура становилось светлым на секунду, то снова проваливалось в тень. Ева держала руль обеими руками. Так сильно, что ногти впились в кожу. Она пыталась не смотреть на оружие. Но не могла. Пистолет был в её поле зрения постоянно, как чёрная точка, которая не даёт моргнуть.  В машине было тесно. Слишком тесно для них двоих. Слишком тесно для их прошлого. Артур молчал. Иногда коротко бросал: — Налево. Ева поворачивала. — Прямо. Она ехала. — На трассу. Ева послушно вывела машину на пустую дорогу. И всё это время её сердце билось так громко, что ей казалось: Артур слышит. Никаких объяснений. Никаких «пожалуйста». Только команды. Ева пыталась собраться. Её мозг работал бешено: “Если я резко сверну — он выстрелит.” “Если я заторможу — он выстрелит.” “Если я попробую сигналить — он выстрелит.” Они остановились на пустыре, где город заканчивался. Ряды старых гаражей, облезлые стены, редкие фонари, которые светили так тускло, будто стеснялись. Ева заглушила мотор. И в машине стало слишком тихо. Тикали часы на панели. Ева сидела несколько секунд, собирая себя в кучу. Потом медленно повернулась к брату. — Какого чёрта ты смеешь появляться передо мной? — её голос дрожал, но в нём уже была злость. — После всего. Артур усмехнулся. — Смею. Ева резко выдохнула. — Ты украл моего ребёнка! Артур коротко рассмеялся. И этот смех был мерзкий — короткий, сухой. — Ах да… — протянул он. — Как я мог забыть… щенок Пчёлкина. Еву словно ударило. Она дёрнулась вперёд, почти сорвалась, чтобы ударить его, но Артур щёлкнул затвором. Громко. Показательно. И Ева застыла. Артур прищурился. — Не рыпайся. Ева медленно откинулась обратно. Сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Что тебе нужно? — спросила она, уже почти спокойно. Артур расслабился, будто разговор его забавлял. — Ты поможешь мне вернуть фирму. Ева горько усмехнулась. — Ты серьёзно? Артур посмотрел на неё жёстко. — Более чем. Ева прищурилась. — И как же? — голос у неё был колючий. — С пистолетом у виска? Артур раздражённо цокнул языком. — Не начинай. Ты умная девочка. Поймёшь. Ева изо всех сил держала лицо. Держала себя. Хотя внутри всё уже рвалось на части. Она понимала: сейчас она не в том положении, чтобы срываться. Не в том положении, чтобы кричать, бить, требовать. У неё напротив — Артур. И у Артура — ствол. Ева медленно вдохнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Пальцы на руле побелели, но она всё равно повернулась к нему чуть боком, будто между ними всё ещё возможно нормально говорить, как раньше. — Кто тебе рассказал про моего ребёнка?.. — спросила она тихо, но с такой злостью, что слова звучали почти как плевок. Артур усмехнулся. Не радостно. А мерзко. С таким выражением лица, будто он только что выиграл. Он чуть наклонился к ней, лениво поигрывая пистолетом в руке. — Белый даже не подозревает, — протянул он, — Что у него предатель под носом. Ева замерла. Сердце ударило где-то в горле. — Предатель?.. — переспросила она, уже чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна. Артур хмыкнул. И тут его лицо резко изменилось. Как будто он вспомнил что-то, что его не просто злит — разъедает. Он сжал челюсть, глаза потемнели, и голос стал ниже. Грубее. — Я тебе всё дал, Ева. — он произнёс это так, будто не говорил а обвинял. — Я тебя в люди вывел. Я. Артур ткнул пальцем себе в грудь, а потом резко махнул рукой в сторону, будто отбрасывая чужое имя. — А не Белый. Ева смотрела на него и не верила. Её губы дрогнули. — Ты… — она выдохнула, — Ты серьёзно сейчас? Она резко отвернулась к лобовому стеклу, чтобы не смотреть на него. — Ты бросил меня, Артур. — её голос сорвался. И это было не от слабости. Это было от боли. — Ты сбежал как трус, думая только о себе. Артур рассмеялся. Сухо. Зло. И смех этот был хуже любого крика. Он откинулся на сиденье, будто наслаждался тем, как она говорит. — А в итоге что ты, Ева? — протянул он с презрением. Ева медленно повернулась к нему. В глазах уже стояли слёзы, но она не давала им упасть. — Что я? — спросила она тихо. Артур прищурился. И вдруг сорвался — не на крик, а на бешеную, ядовитую злость. — Прыгнула на первый попавшийся член! Он махнул пистолетом прямо в неё — так резко, что Ева инстинктивно отпрянула, прижавшись спиной к двери. Её дыхание сбилось. — Ты… — прошептала она, — ты вообще слышишь себя?.. Артур не слушал. Его несло. Ему нужно было унизить. Раздавить. — И этот член - Пчёлкин. Он выплюнул фамилию так, будто это грязь во рту. — А самое мерзкое… — Артур наклонился ближе, почти вплотную, — Что ты посмела родить от этого урода. Ева резко вдохнула. Внутри будто что-то взорвалось. Она дёрнулась вперёд, голос стал хриплым, злым: — НЕ ТРОГАЙ МОЕГО СЫНА. Артур замолчал на секунду. Ева видела, как в его глазах мелькнуло что-то… не страх. не сомнение. А удовольствие.  Ему нравилось, что она реагирует. Он медленно выпрямился, снова стал спокойным. Слишком спокойным. И заговорил тихо. Опасно тихо. — Кто тебе дороже, Ева? — он посмотрел на неё так, будто ставил подпись под приговором. — Я… Твой брат. Ева сглотнула. Артур продолжил, холодно: — Или Пчёлкин. — он чуть улыбнулся. И эта улыбка была не про радость. Она была про месть. — Тот, кто всё детство смеялся над тобой. Ева замерла. Слова ударили точно в старую рану. Туда, где у неё было детство. Где было унижение. Где она всегда была “не такая”. И именно поэтому Артур это сказал. Чтобы попасть точно. Ева медленно опустила глаза. Дыхание стало рваным. Она понимала: сейчас он не просто спрашивает. Он заставляет её выбрать. И если она выберет неправильно — он заберёт у неё всё. Артур расслабился. В его губах дрогнула победная усмешка. Ева дернулась и вытащила пистолет из-за пазухи. Руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось, сейчас вырвется из груди.  Артур усмехнулся, низко и гадко: — Ой да брось, — сказал он, шагнув чуть ближе, — Я же знаю тебя, Ева. Ты была трусихой и глупой. И ты не выстрелишь. Смех его был ледяным, пронзительным, будто он не просто издевался — он хотел сломать её волю. Ева почувствовала, как адреналин и ярость сливаются в одно. Её взгляд сковало что-то внутреннее: страх, ярость, решимость. Она поняла — сейчас нет права на сомнение. — Вот именно что была! — выдохнула она сквозь зубы, голос дрожал, но был полон решимости. Пальцы сжали курок. Щелк. Выстрел сорвался из рук Евы точно в грудь Артура. Выстрел в салоне прозвучал как удар грома. Еву оглушило. Она на секунду даже не поняла, что произошло. Артур дёрнулся. Его глаза расширились. Он посмотрел вниз. На грудь. На кровь. Пистолет выпал из его руки и с глухим стуком ударился о коврик. Артур попытался вдохнуть. Но воздух не пошёл. Губы дрогнули. — Е… — он хотел сказать её имя. Но вместо этого вырвался хрип. Ева замерла на секунду. А потом будто очнулась. Она бросила свой пистолет на сиденье и рванула к нему. — Артур… Артур, нет… нет… пожалуйста… Она схватила его за плечи. Кровь была тёплая. Липкая. Она пачкала руки. Ева начала давить ладонями на рану. Срывала ткань, пуговицы, тянула куртку. — Держись! Слышишь?! Держись! Её голос сорвался в крик. Она плакала. Но продолжала давить. Пыталась остановить кровь. Пыталась сделать невозможное. Но уже слишком поздно. Его тело становилось холодным, движения медлительными. Он больше не дышал. Ева ощутила, как сердце сжалось, а в груди взорвался ураган эмоций — шок, вина, страх, ярость, боль. — Нет… нет, нет! — шептала она себе под нос, сжимая зубы и едва сдерживая рыдания. Слезы текли по щекам, руки покрылись липкой кровью, а тело дрожало от напряжения и ужаса.» Ева тогда ещё долго сидела в машине. Не дышала — существовала. Руки лежали на руле, пальцы будто окаменели, а в ушах стоял один и тот же звук — короткий, сухой хлопок выстрела, после которого мир стал другим. Она смотрела на Артура, на его голову, безвольно завалившуюся на бок, на кровь, которая расползалась по ткани, и не могла поверить, что это реальность, а не кошмар, который вот-вот закончится. Тогда прошло минут десять… двадцать… час? Она не знала. Она просто сидела, пока холод не начал пробираться в кости. Пока руки не стали липкими и чужими. Пока дыхание не превратилось в рваные вдохи. И вот сейчас — спустя семь месяцев — она сидела точно так же. Только вместо машины была старая детская площадка, облезлая качеля, снег, вцепившийся в металл, и ночь, которая казалась слишком тихой. Ева не шевелилась. Сидела, уставившись в землю, и чувствовала, как воспоминания, которые она столько времени давила внутри, поднимаются к горлу, как горькая вода. Она пыталась забыть. Она пыталась жить. Она пыталась быть женой, матерью, «нормальной». Но стоило Вите произнести те слова на кухне — про кровь Артура — и всё внутри будто разорвали. Снова. Тихий скрип рядом. На соседнюю качелю кто-то опустился. Ева даже не повернула голову. Она и так знала. Витя. Он всегда умел находить её. Будто нюхом. Будто чувствовал, где Ева сейчас разваливается на куски. Несколько секунд они молчали. Только ветер, только слабый шорох снега, только дыхание. И этот звук — как качеля слегка покачивается под его весом. Наконец Витя заговорил. Голос был хриплый, тихий. Не «бандитский». Не «Пчёлкинский». Человеческий. — Я знаю… — он сглотнул, и на секунду будто не смог продолжить. — Я знаю, мне нет прощения. Ева не ответила. Витя медленно поднялся. Подошёл ближе. И сел на корточки перед ней, прямо в снег — как будто ему плевать, что мокро, что холодно, что колени замёрзнут. Он смотрел на неё снизу вверх. И в этом взгляде было столько боли, что Еве стало невыносимо. — Я не должен был это говорить, — продолжил он, уже тише. — Не должен был. Я… я козёл. Я понимаю. Он сжал челюсть, будто давил в себе что-то острое. — Я ужасный муж, Ев. И отец… — Витя коротко усмехнулся, но без смеха. — Вы заслуживаете лучшего. Ева наконец подняла глаза. Слёзы на ресницах блестели в свете фонаря. — Но я… — он вдохнул глубже. — Я готов за вас глотку рвать. За тебя. За Андрюху. За нашу семью. Поняла? Ева кивнула еле заметно. И вдруг — шёпотом, будто признание, которое она держала в себе слишком долго: — Я знаю. Голос сорвался. Она сжала пальцами край своей кофты, будто пыталась удержаться в реальности. — Я боюсь, Вить… И подняла на него глаза. Те самые — с тем страхом, который не проходит ни после водки, ни после объятий, ни после «всё будет хорошо». — Я боюсь, что однажды ты не вернёшься домой, — сказала она, и слова выходили тяжело, как стекло. — Что однажды… идя с сыном по улице… тебя убьют. Её губы дрогнули. — Я этого не переживу. И Андрей этого не переживёт. Ева опустила голову. Слёзы упали на ладони. Витя молчал. И это молчание было страшнее крика. Потом он поднял руку. Двумя пальцами осторожно подцепил её подбородок — так, будто она хрупкая, будто может рассыпаться от одного резкого движения. Поднял её лицо. Заставил смотреть ему в глаза. — Никогда, — сказал он тихо. И каждое слово было как удар. — Слышишь? Никогда этого не будет. Он смотрел жёстко, уверенно. Как будто говорил не «обещание», а приговор всем, кто попробует. А потом вдруг уголок губ дёрнулся. И он выдохнул с кривой усмешкой: — Я тебе ещё успею надоесть, Ев. Ева моргнула. — Я прям вижу… — Витя чуть наклонился ближе, — Как в старости ты сидишь такая… и ворчишь: «Лучше бы тебя убили в девяносто девятом». И впервые за весь вечер он действительно усмехнулся. Живо. По-настоящему. Ева не выдержала. У неё тоже дрогнули губы. Сначала просто — маленькая улыбка, слабая, почти детская. Потом она тихо фыркнула сквозь слёзы. — Дурак… — выдохнула она. Витя поднялся. И не спрашивая — наклонился, взял её лицо ладонями и поцеловал. Не грубо. Не напористо. А так, как целуют, когда боятся потерять. Ева ответила. Сначала осторожно. Потом крепче. Как будто в этом поцелуе было всё, что она не могла сказать словами: «Мне страшно. Но я всё равно тебя люблю.» Витя отстранился, посмотрел на неё. И вдруг — резко, решительно — подхватил её на руки. Ева ахнула: — Витя! Он проворчал, уже шагая к подъезду: — Выбежала… голая, босая… вообще с ума сошла. Ева засмеялась, пряча лицо у него на плече: — Уже ворчишь, как старый! Витя хмыкнул и с притворной гордостью чуть подкинул её на руках, крепче перехватывая: — Слышь… старик… да я, если чё, ещё ого-го! Проверим сколько раз за ночь я смогу ?! Ева шутливо толкнула его в плечо: — Пчёлкин! Ты вообще момент испортил! — Да я его спасаю, — буркнул он, но улыбался. И прижал её сильнее. Так крепко, будто правда боялся, что она исчезнет. Будто если отпустит — снова будет пустая половина кровати, снова чужая тишина, снова страх. А он не мог. Не теперь. Не после всего. Прошло часа два. В комнате стояла полутьма — только слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы и ложился полосами на стену. С улицы доносился редкий шум машин, где-то далеко хлопнула дверь подъезда… и снова тишина. Такая тишина, которая не давит. Такая, в которой можно наконец выдохнуть. Витя лежал на спине, одна рука — под головой, другая медленно перебирала короткие волосы Евы. Пальцы скользили по прядям, по шее, по плечу — аккуратно, почти бережно, как будто он боялся сделать ей больно даже случайно. Ева лежала у него на груди, прижавшись щекой к его коже. Слушала, как ровно бьётся его сердце. И впервые за долгое время ей казалось, что она в безопасности. Она молчала долго. А потом тихо, почти шёпотом: — Я сегодня… будто снова пережила тот день. Рука Вити на секунду застыла. Он нахмурился. Не потому что злился — потому что больно. Он чуть приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. Голос стал строгим. Тот самый — Витин. Командирский. — Забудь о нём. Ева моргнула. — Вить… — Нет, Ев, — перебил он, уже жёстче. — Вбей себе в голову: не ты виновата. Он взял её подбородок двумя пальцами, заставил посмотреть на себя. — Не ты. Я. Ева чуть дрогнула, сглотнула, потом кивнула. — Хорошо… Витя выдохнул. Словно только сейчас отпустило. Он снова притянул её к себе, положил ладонь ей на затылок, прижал к груди крепче — как будто хотел спрятать. Чтобы никто. Никогда. Не достал. Пару секунд они лежали молча. Потом Витя, будто специально, решил разрядить эту тяжесть — и заговорил нарочито бодро, даже с лёгкой бравадой: — Вот подожди немного… Сашка выборы выиграет и всё. Всё, Ев. — он усмехнулся, провёл пальцами по её плечу. — Войдём в двухтысячные как люди. Законные. Нормальные. Ева чуть усмехнулась, но улыбка вышла слабая. Она подняла голову, посмотрела на него снизу вверх. — Вить… я боюсь. Он нахмурился снова. — Чего? — Что предатель всё-таки есть… — сказала она тихо. — Что он рядом. Что он… ещё что-то сделает. Витя шумно выдохнул носом и покачал головой. — Мы же говорили, Ев. — он сказал это не зло. Скорее устало. — У нас все люди проверенные. Не дети сидят. Ева не спорила, но в её взгляде была эта упрямая тревога, которую не задавить словами. — Артур тогда специально тебе это сказал, — добавил Витя, будто пытаясь убедить и её, и себя. — Чтобы ты кипишевала. Чтобы мы друг друга грызли. Ева кивнула. — Может… Но внутри… она знала. Не «может». А точно. Она снова улеглась ему на грудь, но спокойнее не стало.  Витя это почувствовал. И, как всегда, когда он не умел говорить красиво, он делал по-своему. Он перевернулся, навис над ней, уперевшись рукой рядом с её головой. И в его взгляде уже не было строгости. Только то самое — живое, тёплое, мужское. Он наклонился, провёл губами по её шее, по ключице, шепнул хрипло: — Ты у меня такая… нервная. Ева вздрогнула и сразу же рассмеялась, отталкивая его ладонью в грудь. — Витя… Он улыбнулся в шею. — Что? — Ну третий раз уже… Он поднял голову, посмотрел на неё с этой своей наглой ухмылкой. — А кто ещё, старый, у нас? И сказал это так, как мог только он: грубовато, по-бандитски, но в голосе было столько любви, что Ева не смогла даже возмутиться нормально. Она только закатила глаза и пробормотала: — Дурак… Витя тихо засмеялся. Наклонился и поцеловал её — не жадно, не напористо. А нежно. По-настоящему. Ева ответила, но через пару секунд отстранилась и выдохнула: — Вить… я правда устала. Он замер. И это было важно. Потому что раньше Витя мог давить, мог идти напролом, мог не слышать. А сейчас он услышал. Сразу. Он убрал прядь волос с её лица, посмотрел серьёзно. — Ладно. И, будто боялся, что она снова уйдёт — поцеловал её в лоб. Тихо, почти по-домашнему. — Ложись спать. Он лёг рядом, притянул её к себе, накрыл одеялом, устроил так, чтобы ей было удобно. Ева прижалась к нему ближе. И в темноте, уже почти засыпая, услышала, как Витя хрипло прошептал: — Я всё равно тебя никому не отдам, поняла? Ева улыбнулась сонно. — Поняла… И впервые за долгое время заснула спокойно — под его рукой, под его дыханием, под его сердцем. Её дыхание стало ровным, лицо расслабилось — будто организм просто выключился, потому что больше держать всё это в себе уже не мог. Витя ещё какое-то время лежал рядом и смотрел на неё. Не как обычно — не с этой своей наглой ухмылкой, не с привычным «ну чё ты». А по-настоящему… внимательно. Будто пытался запомнить каждую черту. Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить. Натянул штаны, подошёл, поправил одеяло — укрыл её плотнее, почти заботливо. Потом задержался на секунду, коснулся пальцами её плеча… и тихо вышел. На кухне было прохладно. Он включил только маленький свет над плитой, чтобы не резало глаза, достал сигарету, закурил. И стоило дыму ударить в лёгкие — как память сама подкинула ему тот день. Тот самый. «Он ходил по квартире, как зверь в клетке — из комнаты в коридор, из коридора на кухню, снова обратно. Телефон в руке уже нагрелся от постоянных звонков. Раз за разом. Гудки. Гудки. Снова гудки. Он уже начинал сходить с ума. Саша сказал, что переговоры давно закончились. — Евка должна была быть дома часа три  назад, — бросил он по телефону, стараясь звучать спокойно. — Может, задержалась… Но Витя знал: Ева не задерживается просто так. Он бы уже рванул искать её по всему городу. Да он бы уже поднял всех. Но в соседней комнате спал Андрей. И это останавливало. Сын сопел, уткнувшись носом в подушку. Такой маленький. Такой спокойный. Витя смотрел на закрытую дверь детской — и будто цеплялся за неё, как за последний тормоз. Потому что если он сейчас сорвётся… он уже не остановится. Он уже хотел в очередной раз набрать номер, как вдруг — Хлопнула входная дверь. Витя дернулся так резко, будто в него током ударило. Он рванул в коридор. — Ты вообще видела, какое время, Ева?! — прорычал он с порога. Слова уже летели сами. На автомате. На злости. На страхе. Но Ева не ответила. Она стояла у двери, опершись спиной о неё, и не двигалась. Будто её принесли и поставили. Витя хотел сказать ещё что-то — ещё жёстче, ещё громче… Но его взгляд скользнул вниз. И он замолчал. На рубашке — тёмные пятна. На юбке — кровь. На руках — кровь. И самое страшное — она была не просто в крови. Она была… пустая. Глаза смотрели куда-то сквозь него. Витя резко подошёл, схватил её за плечи, начал быстро осматривать, почти грубо. — Ты ранена?! Где?! — голос сорвался. Ева не реагировала. — Ева! — он встряхнул её сильнее. — Твою мать, Ева! Ответь мне! Она медленно качнула головой. И только тогда подняла на него взгляд. Витя увидел в её глазах не слёзы. Испуг. Такой, который ломает человека изнутри. И Ева вдруг выдохнула, хрипло, с дрожью: — Я… я убила его. Витя застыл. На секунду. Словно воздух в квартире закончился. Но он заставил себя не показывать ничего. Ни паники. Ни ужаса. Ни того, как внутри всё рухнуло. Он не сказал «кого». Не сказал «убила». Не повторил её слова. Потому что знал: если он произнесёт это вслух — она сломается окончательно. Он только наклонился ближе, сжал её лицо ладонями, заставил смотреть на него. Спокойно. Почти тихо. — Имя? Ева сглотнула. Губы дрожали. — Артур… И в этот момент у Вити внутри что-то… не щёлкнуло даже. Оборвалось. Но он всё равно держался. Он видел, что Ева на грани. Она уже не здесь. Она где-то в том моменте, в том выстреле, в той крови. Он не имел права сейчас развалиться. Витя чуть наклонился, лбом почти коснулся её лба. Голос стал низкий, уверенный. — Где он сейчас? Ева шепнула, как ребёнок: — В машине… Витя кивнул. Спокойно. Будто они говорили о сломанном колесе. — Я сейчас уйду, — сказал он. — А ты… Он провёл пальцем по её щеке, смахнул кровь — или слёзы, он сам не понял. — Ты сейчас приводишь себя в порядок. Слышишь? Ева моргнула. — Идёшь в душ. Потом ложишься. И спишь. Он говорил медленно, чётко. Как приказ. Но в этом приказе было больше заботы, чем в любом «я люблю тебя». — Ты меня слышишь? Ева кивнула. Механически. Витя накинул куртку. И вышел. Тогда он сделал всё, что должен был. Холодный воздух ударил в лицо. Машина стояла во дворе, чуть криво припаркованная, будто Ева остановилась на автомате. Витя подошёл. Открыл дверь. И увидел Артура. Тело было в неестественной позе. Голова запрокинута. Руки ещё будто сжимали воздух. Витя смотрел на него долго. Без ненависти даже. Скорее… с пустотой. Потом выдохнул. И начал действовать. Без эмоций. Как умеет только он. Он убрал тело. Уничтожил машину. Сделал так, чтобы не осталось ничего. Ни следа. Ни шанса. Ни одной ниточки, которая могла бы потянуться к Еве. Он вернулся домой под утро. В квартире пахло сигаретами. Ева сидела на кухне. Курила. Всё в той же одежде, но уже без крови. Лицо бледное. Глаза красные. Она выглядела так, будто её вытащили из воды.  Витя молча сел рядом. Взял её за руку. Её пальцы были ледяные. Он накрыл их своими — крепко. И сказал тихо, почти шепотом, но очень твёрдо: — Ты должна помнить. Ева не подняла глаз. — Ты должна знать. — он сжал её руку сильнее. — Это Я убил Артура. Ева медленно кивнула. Глухо. Пусто. И только тогда, будто чуть ожив, она прошептала: — Не говори никому… пожалуйста. Витя притянул её к себе. Так крепко, что она почти исчезла в его руках. — Никогда, — сказал он. — Никому.» Витя стоял на кухне. Сигарета догорала между пальцами. Он выдохнул дым, прикрыл глаза. И только сейчас понял, как сильно его ломает то, что сегодня он сам это упомянул. Сам. Своими словами. Он тихо выругался, почти беззвучно: — Идиот ты Пчёлкин… И ещё раз затянулся. А потом посмотрел в сторону спальни. Где спала Ева. И в груди снова поднялось то самое чувство. Не страх. Не злость. А тяжёлое, болезненное: “Я не имею права её потерять.”