3.

      До шатра мы с Пауком идём в относительно приподнятом настроении: он то и дело толкает меня в бок, подкалывая на разные темы из нашего общего прошлого, пока я хмыкаю и угрожаю свалить его в воду.       — Ладно-ладно, — человек поднимает руки вверх и качает головой. — Не сомневаюсь в тебе, так что не надо.       Я ухмыляюсь и ворошу его причёску руками — по-детски и по-доброму. Как раньше.       Хижина встречает нас кромешной темнотой. Мы с Пауком замолкаем и вмиг становимся серьёзными. Сами по себе.       — Все уже спят? — задаю вполне себе логичный вопрос я, посматривая то на парня, то на шатёр. Мне отвечают, но делает это не Паук, который при виде кого-то позади меня теряется и хмурится.       — Почти все, — говорит отец. Я облизываю вмиг пересохшие губы и неосознанно прижимаю уши к макушке, разворачиваясь к родителю.       Мужчина подходит к нам почти вплотную. Сначала смотрит на Паука, тут же кивком головы давая ему понять, чтобы тот ушёл, а после и на меня. Когда мы остаёмся одни, я выдыхаю и расслабляю плечи. В самом деле, уже и не помню, когда мы с отцом говорили друг с другом без напряжения, и осознание этого начинало меня порядком угнетать. Маленькая девочка внутри меня хотела просто увидеть лёгкость и любовь в глазах родителя. В глазах родителя, в которых кроме жажды мести и выученных военных фраз ничего, кажется, не осталось.       — Где ты была?       — Сидела на берегу.       — Уже стемнело, — отец застывает с руками по бокам, а я смотрю в его глаза снизу вверх, пытаясь отыскать в них хотя бы самую маленькую частичку заботы. Не опеки. Заботы, искренней заботы. Потому что иногда мне казалось, что вечно повторяющиеся фразы о порядке и о том, что мы должны слушаться, начинали быть похожими на самый настоящий кодекс и сборник правил. Никакой честности. — Мы договаривались, что вы будете возвращаться до темноты.       Я развожу руками. Есть в этом что-то отчаянное и уставшее.       — Ничего страшного не произошло. Я просто хотела по…       — Ничего не хочу слышать, — отрезает на полуслове отец. Я заламываю брови: так всегда — он даёт слово высказаться, а после прерывает, словно объяснения ничего не значат. После такого даже говорить не хочется. — Сейчас неспокойное время, Наэла.       — Но пап…       — Что ты там делала? Просто сидела?       — Да, — я хмурюсь, потому что понимаю, как абсурдно это может звучать. Но делиться своими переживаниями с отцом не хочу. Кажется, что он всё равно не поймёт. — Мне было скучно, и я захотела развеяться.       — Значит займи себя делом. Помогай матери, сиди с Тук. Что угодно, но не заставляй нас переживать.       Чувствую, как глаза начинают слезиться. С одной стороны — вполне себе базовый диалог, исходя из которого я даже могла бы признать свою вину. Но с другой… Мне тоскливо от того, что отец не слышит — или не хочет слышать, — грусти в моих словах и не признаёт, в каком уязвимом положении я нахожусь. Мы так и не прошли обряд инициации, потому что попросту не успели, и я даже не могу назвать себя полноценным членом клана Меткайина — мне тяжело считать, что ими мы с семьёй стали только из-за смерти Нетейама. А в комплекте с тем, что даже в собственной семье я будто не могу поговорить с кем-то по душам и выговориться полностью, хочется разреветься.       — Я поняла, — киваю, чуть склоняя голову. Отец словно этого и ждал — он отвечает тем же жестом и отходит в сторону шатра, пропуская меня вперёд. Никаких заботливых касаний, никаких улыбок. Только ровный жест рукой в сторону входа.       — Идём спать.       Без лишних слов прохожу внутрь. Укладываюсь на своё спальное место в самом углу, и тут же разворачиваюсь к семье спиной, чувствуя, как горькие слёзы всё-таки скатываются вниз на мягкие травы. Всхлипнуть слишком громко, чтобы привлечь чужое внимание, я себе не позволяю. Единственный, при ком я могла плакать, прямо сейчас отдавал свою энергию Эйве.

***

      Днём я решаю послушать слова — или, скорее, приказ, — отца и иду отвлечься вместе с матерью и сёстрами.       Туктирей бежит впереди всех, пока мы заходим вглубь какого-то леса, располагавшегося неподалёку от деревни. И при виде зелёной листвы снова ловлю себя на мысли, что скучаю по дому. Скучаю по бабушке, скучаю по полётам на икранах с братьями, скучаю по прыжкам по веткам и лианам. Скучаю по своей прошлой жизни, в которой мне было место. В которой я знала чем себя занять, имела признание и была любима.       Тут же качаю головой, отвеивая воспоминания. А позже неосознанно злюсь. На небесных людей, из-за которых нам пришлось бежать. На отца, который словно не замечает элементарных вещей. На окружающих, которые до сих пор делают вид, будто мы изгои.       Злюсь на себя.       — Пришли, — неожиданно говорит мама, и я, погружённая в мысли, не замечаю, как Кири передо мной останавливается. Тут же врезаюсь в её спину и ойкаю. Сестра отвечает мне лёгкой улыбкой и нежным касанием руки к плечу.       — Что это за место? — спрашиваю с нескрываемым удивлением в голосе. Место было красивым: небольшая поляна, усеянная цветами, которые я никогда не видела и деревья, отличавшиеся от других своей высотой и на которые мне уже хотелось залезть. Было в этом месте что-то родное.       — Мы нашли это место с мамой не так давно, — тут же поясняет Кири. Она берёт меня за руку и тянет вглубь леса, пока мама провожает нас без улыбки на лице. Даже наигранной. — Когда не летаем на икранах и не плаваем на илу, проводим время тут.       Младшая останавливается чуть впереди меня, а после укладывается на мягкий зелёный мох, который приятно щекочет ступни. Кири выдыхает и прикрывает глаза, кутаясь в подобие накидки посильнее, и я решаюсь присесть рядом, обняв свои коленки.       — Маме правда нравится проводить здесь время. Оно напоминает нашу деревню, — чуть осекается и открывает глаза, невзирая на свет, что просачивался сквозь ветки. — До пожара.       Я поджимаю губы. Меня и саму успели посетить такие мысли.       Какое-то время мы с Кири молчим. Иногда до ушей доносится голос Тук. Я улыбаюсь одной стороной губ, искренне радуясь тому, что малышка не скорбит так сильно, как могла бы. Она любила Нетейама, возможно даже сильнее, чем я, и тот факт, что она лишилась старшего брата в столь юном возрасте, совсем угнетал моё подсознание. Родители не должны хоронить своих детей, как и сиблинги не должны терять друг друга. Не должны.       — Как мама? — спрашиваю я, чуть шмыгая носом. Кири тут же присаживается и подползает ко мне поближе, и в ответ на этот жест на моём лице появляется улыбка — сестра всегда казалась мне очень мудрой и эмпатичной для своих лет.       — Ужасно, — она отвечает честно, и я за это благодарна. Мысленно я даже готовилась к такому ответу, но тем не менее слышать его наяву необычайно тяжело. — А ты сама как?       — Так же, — непроизвольно дёргаю плечами. — Вчера тсахик давала мне какой-то отвар, от которого должно стать легче. Сказала приходить к ней днями и пить его. Вроде должен помогать.       Кири чуть удивляется, и я вполне себе понимаю её эмоции, а оттого хмыкаю. После устало протираю лицо ладонями и выдыхаю:       — Я так устала. Хочу, чтобы всё было как раньше.       Озвучивать собственные переживания тяжело. Слёзы неожиданно начинают душить, и я не придумываю ничего лучше, кроме как надавить на глаза пальцами, словно пытаясь вдавить капли обратно. Что угодно, лишь бы не дать всхлипу сорваться с задрожавших губ.       Впервые ощущаю стыд за то, что чувствую. Мне не одной плохо, я не одна потеряла близкого, но почему позволяю себя пускать нюни, пока другие продолжают хвататься за жизнь и видеть только хорошее?       — Наэла… — Кири поджимает губы и в следующую секунду чувствую, как она притягивает меня к себе. Сдерживать слёзы больше кажется невозможным, и я чуть ли не вою — уверена, если бы сестра не уткнула моё лицо в свою грудь, я бы так и сделала. — Поплачь, станет легче. Дай волю эмоциям.       Я так не могу. Сколько себя помню, я редко была открыта и честна даже сама с собой. Наверное, это было одним из немногих, что не отличало нас с Нетейамом друг от друга. В остальном мы были полной противоположностью друг другу. Пока двойняшка учился стрелять из лука с отцом, я с Ло’аком и Пауком бежала наперегонки от танатора. Пока мы получали выговор от родителей, Тейам поджимал уши и брал вину на себя.       А после давал всем нам без исключения по шее и уходил полетать на своём банши в одиночестве.       Только злиться долго — особенно на меня, — Нетейам не мог, поэтому после наших стычек я всегда находила его, и мы резвились на ветру вместе.       — Мне так его не хватает. Мне так хочется снова его увидеть и обнять…       — Тебе нужно пойти в бухту к древу душ и установить связь. Я не могу позволить себе этого, а ты можешь, Наэла. Просто должна.       Несмотря на сказанные собой слова тут же отрицательно качаю головой. Не могу, просто не могу. Не хочу видеть его озлобленное от произошедшего лицо и понимать, что это из-за меня. Не хочу видеть разочарование в глазах Нетейама, когда он поймёт, что моя самоуверенность по итогу свела его со свету.       — Нет… Нет… Не могу.       Кири выдыхает и берёт меня за плечи, чтобы отодвинуть от своего тела и заглянуть мне в глаза.       — Наэла… Нетейама уже не вернуть.       Я знаю и прекрасно всё понимаю, но почему-то слышать это оказывается так больно, что сердце пропускает удар, а с губ слетает новый всхлип. Хочется вновь прижаться к сестре, но та не даёт мне этого сделать, продолжая говорить и буквально вбивать сказанное в голову:       — Нетейам пал смертью храбрых. И продолжает жить в нас. Вот здесь… — касается пятипалой ладонью моей груди, скрытой повязками и украшениями. — Всё наладится, слышишь? Нам главное держаться вместе…       Я жмурюсь и поджимаю губы, и Кири наконец притягивает меня к себе. Хватаюсь своими руками за её спину, желая просто провалиться под землю, и всхлипываю. А сестра только и поглаживает меня по плечам и волосам, да шепчет какие-то невнятные успокаивающие слова.       Я решаюсь заговорить снова только через некоторое время, когда слёзы больше не душат. Зато начинает болеть голова. Так, словно вот-вот взорвётся.       — Не могу пойти в бухту. Хочу, но не могу.       — Почему?       Я не знаю, что ответить и снова стыжусь того, что чувствую. Разве имею я, убийца собственного брата, право видеть его снова? Вряд ли.       Кири явно видит моё состояние и, судя по реакции, решает не давить. Только продолжает поглаживать моё тело, а после и вовсе меняет тему:       — Ты упомянула, что тсахик сказала приходить к ней? Как тебе идея собрать ей трав в знак благодарности?       Я молчу. Не то, чтобы я горю желанием сделать это, но подобная мысль действительно кажется хорошей. Поэтому через пару мгновений мне приходится оторваться от девичьего тела и натянуто улыбнуться, давая понять, что мне стало чуточку спокойней. Не знаю, правда ли это, но разбираться не хочу. Вместо этого встаю и двигаюсь вглубь леса. По пути к поляне нам встретился небольшой водоём, и мне как никогда хочется окунуться в воду хотя бы лицом.       Уже у озера я позволяю себе тихонько ругнуться. Как же я устала. Как же сильно хочу заснуть и проснуться, когда всё закончится и будет хорошо. Если будет.       Холодная вода немного приводит в чувства и отрезвляет. Я выдыхаю, склонившись на колени, и после опускаю руки в воду, несколько раз ополаскивая своё лицо. Когда водная гладь вновь становится спокойной и дрожание от моих прикосновений сходит на нет, я вижу своё отражение. Губы искусаны, волосы спутаны меж собой, а чёрные брови нахмурены так сильно, что на лбу виднеется пара складочек.       Пятипалая уродка.       При возникшей мысли тут же бью ладонью по воде, отчего моё отражение размазывается. Дальше всё происходит слишком быстро: раздражённая, я вскакиваю на ноги и оборачиваюсь, да только так и застываю, завидев перед собой сына оло’эйктана.       — Чёрт тебя дери! — вскрикиваю я человеческое ругательство, которое когда-то услышала в речи отца, пока Ао’нунг широко улыбается и приподнимает руки в немом жесте. Сердце начинает стучать быстрее от испуга, пока мысли путаются между собой. Я даже на секунду забываю, чем занималась.       — Ну-ну, не нужно тут свои демонические речи раскидывать направо и налево, я всё равно не понимаю, — Ао’нунг хмыкает, снова забавляясь, и у меня тут же что-то перемыкает в голове.       Озлобленная и совершенно не думающая о последствиях, я ударяю сына вождя в его грудь. Не ожидая, тот тут же отступает на пару шагов назад, давая мне пройти, чем я и пользуюсь.       — Да пошёл ты, скаун! — бурчу я, решая уйти. Надоел появляться так резко и выводить на эмоции.       Ао’нунг нагоняет меня в два счёта. Чувствую, как хватает меня за запястье и разворачивает к себе, и снова вижу тот самый взгляд, который был у него вчера: ненасмешливый и даже серьёзный. И от того снова теряюсь.       — Что-то случилось? — спрашивает он, и я от такой резкой смены эмоций злюсь ещё сильнее. Эмоциональные качели, на которых меня катали, начали бесить.       Попытки вырвать руку из чужой хватки не увенчиваются успехом, потому я только поднимаю на парня свой взгляд и говорю:       — Ты случился! Вы все случились!       — Тебя кто-то обидел?       «Жизнь» — хочу сказать я, но вместо этого только качаю головой.       Я замираю от неожиданности: Ао’нунг сам отпускает моё запястье и после берёт за плечи, как некоторое время назад меня взяла Кири. Только юношеские касания ощущаются по-другому. Возможно, по-другому они ощущаются именно потому что эти резкие движения принадлежат сыну вождя. Потому что с одной стороны я чувствую в каждой клетке его четырёхпалых ладоней что-то, граничащее с поддержкой и заботой. И при этом же понимаю, что это Ао’нунг: он так попросту не умеет.       — Расскажи, что стряслось, — спокойно говорит парень, заглядывая в мои глаза. В такой близости с ним я находилась очень редко — первый и последний раз, когда полезла в драку за честь Кири, когда мы только прибыли в деревню, — а потому раньше мне не удавалось рассмотреть его лицо так близко. Замечаю родинку над губой, которая наверняка передалась сыну от матери. Замечаю, что цвет глаз Ао’нунга был светлее тона моей кожи.       И замечаю, что Ао’нунг смотрит на меня точно также: изучающе и с непривычкой.       А после он в одночасье рушит ту зародившуюся хорошую атмосферу одним неудачным движением: отталкивает меня за плечи так, словно я ничего не стою, и это портит моё настроение окончательно. Какой же он грубиян.       — Хотя ладно, забей, это вообще не моё дело, — бросает он до боли неосторожно, отчего я чувствую, как моя расшатанная психика даёт сбой. Ао’нунг разворачивается, чтобы уйти, и я думаю что мне делать недолго: без раздумий оказываюсь у него за спиной, дёргаю его за плечо, и когда тот разворачивается даю смачную пощёчину, отчего даже начинает печь ладонь.       Сын вождя застывает, пока его бирюзовая кожа слишком быстро краснеет.       После того, как даю волю эмоциям, в голове тут же проносится осознание. Я действительно ударила Ао’нунга. Действительно ударила его после того, как дала отцу клятву, что больше никогда ни с кем не подерусь. И хоть свидетелей нет, я понимаю, что парню передо мной ничего не стоит пойти и всё рассказать. И каким бы говнюком он ни был, он будет прав. И это печальнее всего.       Тем не менее сдаваться так быстро не планирую. Все мысли покинули голову, уступив место одной единственной проблеме, у которой жабры большие, глаза круглые, а за спиной статус будущего оло’эйктана. Ао’нунг удивлён, это понятно хотя бы потому, что он до сих пор ничего мне не сказал, и потому решение «переиграть всё в свою пользу» приходит в голову незамедлительно.       Для пущей убедительности я толкаю парня в грудь — хотя это его совершенно не колышет, — и начинаю судорожно шептать:       — Ты мне уже надоел. Караулишь меня, словно хочешь задеть, а после отталкиваешь так, будто я мешок с ягодами, а не живое существо. Почему ты такой? — хмурюсь и заглядываю парню в глаза. Тот касается своей щеки рукой, попутно слушая мою гневную речь, и всё так же молчит. Прочесть эмоции на его лице оказывается довольно-таки тяжело. — Мне казалось, что мы с тобой нашли общий язык. Казалось, что ты и твои дружки наконец приняли нас. Ты пришёл ко мне вчера и сел рядом так беззаботно, будто мы с тобой старые товарищи! А потом пришёл вечером и снова обсмеял! Что это значит?       — И что же это значит? — тихо спрашивает он, и его серьёзность снова сбивает меня с толку. Ао’нунг не ругается, не кричит, и даже не насмехается. И это удивляет. — Что-то ты забыла, что вчера я поднял тебе настроение этим самым «обсмеял».       Я сглатываю. Действительно забыла.       — Я просто… — качаю головой и туплю взгляд. — Мне не хочется сейчас с кем-то ругаться. Я всё ещё тоскую по Нетейаму, и твоё поведение, которое мне не даёт покоя…       — Я себя так всегда веду.       Замолкаю. Действительно всегда.       — Напридумывала себе чего-то и сама расстроилась.       Мне хочется закрыть уши. Неужели действительно что-то напридумывала? Но ведь…       Из-за дерева слышится голос Роццо, который появляется за спиной друга через секунду.       — Ао’нунг, я нашёл те цветы, про которые говорила тсахик, — парень останавливается и опускает руки вниз. — Ой.       Я тут же туплю взгляд. Как же стыдно. Впервые дала волю эмоциям, как и советовала Кири, и так облажалась. В мгновение ока ощущаю себя просто ужасно и жалко.       Не думая, качаю головой и убегаю к деревне, в противоположную от семьи сторону. Пойти к Ронал за отваром тем днём так и не решаюсь.