10.

      Укладываясь на свой гамак, будучи уже дома, я чувствую, как моё дыхание всё ещё не может вернуться в норму. В голове то и дело проносится сказанное сыном вождя предложение, которое просто так не говорят никому.       Все члены семьи уже спят. А я всё продолжаю пялиться в потолок, искренне жалея, что не вижу звёзд — раньше постоянно смотрела на них перед сном, неосознанно успокаиваясь от их яркого света.       Ладонь, покоившаяся на животе, сжимается в кулак. Внутри всё бурлит и крутит, а к горлу подступает тошнота от нервозности. Стараясь выкинуть все мысли из головы и поскорее заснуть, я переворачиваюсь на левый бок и укладываю руки под щёку.       Только мысли не отступают. Отнюдь, они нависают надо мной невидимым куполом, заставляя сжаться. В моменте рождается мысль, что я ослышалась — там, на берегу, час назад. Или, в крайнем случае, что всё это — глупая шутка. Но чем дольше Ао’нунг молча смотрел мне в глаза, тем быстрее билось моё сердце.       Мне хотелось ему что-то сказать. Что угодно, лишь бы не тянуть и не пугать сына оло’эйктана своим немым взглядом.       Но слова всё не лезли в голову, а Ао’нунг всё так же не давил. Вероятно, он даже не ждал ответа. И от этого у меня перехватило дыхание: сказанное, точно не раз крутилось у него на языке, а алкоголь в крови только развязал его.       Ао’нунг признался мне в чувствах не потому, что ждал такого же ответа, а потому что попросту захотел поделиться. Чтобы я знала. Чтобы больше не сторонилась его. Чтобы он мог прикасаться ко мне, имея право и без страха быть отвергнутым.       Он не ждал ответа, потому что знал, что я отвечу положительно.       Воспоминания кружат голову, и к горлу снова подступает тошнота. Я вновь вошкаюсь, стараясь найти удобное положение, но в конце концов просто укладываюсь на спину и продолжаю сверлить взглядом навесную плетённую крышу.       Мне радостно и грустно одновременно от того, что нас прервала мама.       Прошло буквально несколько долгих секунд после признания Ао’нунга, прежде чем позади нас послышался уставший голос матери. Она позвала меня домой, попутно придерживая вместе с папой пьяного Ло’ака, и я увидела, что в её глазах промелькнуло сожаление — она понимала, что помешала, но по-другому просто, кажется, не могла.       И я ушла домой.       Ушла, улыбнувшись сыну вождя такой искренней улыбкой от сказанного им, что он невольно улыбнулся мне сам. А я поймала себя на мысли, что такую чистую и даже счастливую улыбку у Ао’нунга я видела всего пару раз. Если не меньше.       — Приходи завтра на берег перед закатом. Я буду ждать.       В тот момент я ответила только кивком.       Из мыслей меня выводит раздавшийся шум сбоку. Я поворачиваю голову, делая это немного нервно и резко, и застываю: Ло’аку плохо. Бедняга, скрючился на левом боку в попытках сжать живот, даже не думая, что сделает так только хуже. Я вижу хмурое лицо брата, его дрожащие руки и искусанную губу, и невольно мысли о сыне вождя отступают, сменяясь беспокойством за сиблинга.       С Ло’аком я вожусь примерно минут двадцать, то и дело перекладывая его сбоку на бок, чтобы он, как бы это мерзко не звучало, не захлебнулся в случае чего, а после помогаю проснувшейся от шума маме с отварами, которые братцу придётся выпить с утра.       К счастью, Ронал уже успела меня чему-то научить.

***

      Просыпаюсь я резко, словно от кошмара. Вероятно, мне действительно что-то снилось, но уловить ушедший сон не успеваю — голова ужасно болит: не то от выпитого алкоголя, не то от беспокоивших меня всю ночь мыслей. Если верен второй вариант, то это сугубо моя проблема. Но если дело в первом… Боюсь представить, каково будет ещё спящему Ло’аку, потому что выпил он гораздо больше меня. В несколько раз.       Дома далеко не все. Я и младший брат были единственными, кто ещё спали. Плюсом, время от времени, в маруи проносилась фигура Тук, которая брала свои игрушки и утаскивала их на улицу, наверняка играя с другими детьми клана.       Выдыхаю и сглатываю.       В голове крутится сотня мыслей. Ощущаю огромный спектр эмоций: счастье, смущение, удивление. И немного тревоги.       Я хмурюсь и задумываюсь. Всё, кажется, хорошо. Я вспоминаю о Нетейаме уже без былой грусти, а где-то в другом маруи обо мне наверняка думает парень, с которым когда-нибудь я установлю тсахейлу и мы проживём бок о бок всю жизнь в полном счастье и гармонии.       Но где-то внутри, где-то под сердцем, тянет ком ответственности и отчаяния, совершенно мне непонятный.       И я понимаю, что это такое, когда в маруи входит отец.       Чуть помятый после вчерашнего, как всегда хмурый и отстранённый: он даже не смотрит на меня с Ло’аком, предпочитая копаться в каком-то мокром и рваном рюкзаке, с которым он и пришёл.       И во мне вдруг снова что-то просыпается. Вероятно, тоска. Потому что, несмотря на сказанное вчера, я всё ещё надеюсь, что мои отношения с отцом наладятся.       С папой.       Сглатываю и продолжаю сверлить его взглядом, совсем не двигаясь, пока в голове проносится вчерашний разговор с Кири. Боюсь, что пошевелившись, я напугаю этого свирепого и зрелого Торук Макто, и он поспешно уйдёт. А мне так много хочется ему сказать. Мне так сильно хочется обнять его, почувствовать родной запах и наконец действительно поговорить с ним без страха и отчаяния.       Отец ничего не замечает. На секунду задумываюсь, как после вчерашнего он всё ещё в состоянии что-то делать, но тут же опускаю эти мысли, едва заметно улыбаясь.       Это же Джейк Салли, ему всё нипочём.       Я решаюсь встать. Движения даются тяжело из-за тревоги, но в конце концов я всё же приподнимаюсь на гамаке и свешиваю ноги на пол. Отец оборачивается на шум и ничего не говорит.       Мы молча смотрим друг на друга, наверняка оба не зная, что сказать. И я нахожу в себе силы заговорить первой. Потому что иногда дети должны быть храбрее и сильнее своих родителей.       — Доброе утро.       Папа отвечает мне не сразу. Вероятно, думает над чем-то, что понятно только ему. И мне как никогда хочется понять, что в голове у этого взрослого. Что-то, ранее незаметное и непонятное — потому что отец почти не делился своими мыслями раньше.       — Доброе утро.

Kids | Stranger Things (Kyle Dixon & Michael Stein) — Piano Cover

      Его голос чуть севший, а я невольно перемещаюсь в воспоминания многолетней давности, когда ещё молодой и весёлый родитель проводил со своими детьми время. Вспоминаю, как на праздниках он всегда усаживал меня и Кири к себе на колени, и пока Нетейам с Ло’аком носились вокруг, я тыкала в лицо родителя печёнными ягодами и улыбалась каждый раз, когда тот их ел прямо с моих рук.       Потому что знала, что отец их очень любил, оттого и угощала.       Вспоминаю, как папа брал меня с собой на охоту. Переживая, злясь, но брал, потому что этого хотела я. А он не был в силах отказать своей любимой дочери.       Вспоминаю, как впервые плакала от обиды на Ло’ака, который пошутил так сильно, что мне стало обидно. Уйдя в лес, всё, чего я хотела — это побыть одной и подумать, как надрать младшему брату зад.       В тот вечер меня нашёл именно отец, плюнувший на обязанности оло’эйктана и решивший отправиться со мной в мини-путешествие на своём икране.       Я трясу головой, чтобы отвлечься от нахлынувших воспоминаний. Туплю взгляд, задумываясь над тем, что как раньше уже не будет и чувствую, что родитель не сводит с меня глаз.       А после замираю с открытым ртом, когда в голове проносится случайная мысль, за которую я успеваю уцепиться.       Как раньше уже не будет. Будет по-другому. И только в наших с папой пятипалых руках, как это «по-другому» будет выглядеть.       Я шмыгаю носом случайно, но для отца это служит спусковым крючком. Он качает головой, абсолютно так же как я, а затем откидывает рюкзак в сторону, совершенно не беспокоясь за его сохранность, и идёт ко мне. Переступает через вещи, отчего-то хмурится, и в конце концов берёт меня за плечо, побуждая встать.       — Идём.       Голос его как всегда, властный и громкий, и сейчас я совершенно не в силах ему сопротивляться. Кажется, весь свой заряд уверенности я потратила вчера.       Он выводит меня за маруи, куда я и убежала после нашей ссоры. Здесь не ходят На’ви, сюда даже лучи Альфа Центавра почти не попадают. Мы совершенно одни, и я замираю прямо на песке, когда отец отпускает меня и отходит вперёд. Уйти или хотя бы пошевелиться не могу. Мышцы скрутило в незнакомом спазме, похожем на оцепенение.       Я открываю рот, чтобы спросить…       — Всё, что ты сказала вчера — правда?       … Когда отец начинает говорить первым. Совершенно неожиданный и неприсущий поведению мужчины вопрос, заставший меня врасплох. Я хмурюсь и спрашиваю:       — О чём ты?       Разговор неловкий до ужаса. Словно мы не отец и дочь, а старые знакомые. Или будто я та, кто разбила ему сердце.       А быть может, так и было.       — Ненавидишь меня?       Мне в мгновение ока хочется разрыдаться.       Потому что нет, папа, я люблю тебя больше жизни и хочу, чтобы однажды ты понянчил моих детей. Хочу, чтобы ты изредка ворчал на то, что Ло’аку снова не уймётся, а я тихо хихикала с этого. Хочу, чтобы ты меня любил и видел.       Губы начинают дрожать, и я хмурюсь. Опускаю взгляд вниз, не в силах смотреть на тяжело вздымающуюся грудь отца, и начинаю осматривать свои руки.       — Нет… — качаю головой, пока картинка перед глазами плывёт.       Вижу боковым зрением, как отец оборачивается ко мне, но смотреть на него больше не в силах.       — Нет… — повторяю громче.       Я чувствую себя маленькой нашкодившей девочкой. Мои плечи подрагивают, глаза прикрываются в попытке не дать слезам скатиться по щекам, пока родитель молча сверлит меня взглядом.       — Нет… Не ненавижу, — я жму плечами. — Люблю. Поэтому… И сказала вчера всё это.       Слёзы всё-таки скатываются вниз. Я поспешно растираю их по щекам, чувствуя, как голова начинает болеть сильнее.       — Я просто… — поднимаю дрожащий взгляд на мужчину и вижу, как тот и сам замер со стеклянными глазами. — Скучаю…       Отцу хватает этого, чтобы сорваться с места и прижать меня к себе. Его руки оплетаются на моей подрагивающей спине, пока я, утыкаясь ему в грудь начинаю громко и несвязно рыдать.       Сверху слышится рваный выдох, и я чувствую, как папа прижимает мою голову к своей груди сильнее. В попытке спрятать, в попытке защитить. Быть может, даже от самого себя.       Слова срываются с моих губ сами.       — Я больше не хочу, чтобы всё было как раньше. Просто хочу, чтобы всё было хорошо.       Крупные слезы оставляют на моих щеках мокрые дорожки, пока мой голос очень заметно дрожит.       — Я обещаю… — слышу в ответ, пока папа начинает покачиваться со мной из стороны в сторону. — Обещаю, что так и будет. Я не дам усомниться ни в себе, ни в своих словах. Прости меня. И прошу поверить.       Я и верю. Хочу верить этому серьёзному мужчине, у которого взгляд когда-то был задорным, а смех громче смеха Ло’ака.       И на душе вдруг становится так легко.       Биение сердца приходит в норму, слёзы больше не душат, а голова мгновенно становится чистой. Страх сменяется умиротворением.       — Я тебя вижу, Наэла.       Я только счастливо улыбаюсь, закусив нижнюю губу, и прижимаюсь щекой к широкой груди сильнее.       За сутки меня увидели двое дорогих мне мужчин. Это ли не счастье?

***

      Я и представить не могла, что день будет проходить так хорошо. До обеда я занимаюсь вполне себе интересными делами: помогаю Ло’аку прийти в себя, хихикаю с нравоучений мамы и папы над сыном, а после иду с последним кататься на илу.       От такой прогулки мне всё ещё немного не по себе. Тяжело представить и осознать, что вместо раскопок затонувшего корабля и поиска человеческого оружия, отец предложил провести время вдвоём. Более того, даже пообещал Ло’аку сходить на днях в лес вместе. Тот удивился, но я считала на его лице проскользнувшее счастье.       Потому что сама выглядела также.       После обеда с семьёй я иду к тсахик. Та снова поит меня отваром от тревожности и после мы занимаемся с ней обучением: сегодня пришлось уделять больше времени теории и это, если честно, было немного скучно. Практика нравится мне куда больше.       — А где Ао’нунг? — решаюсь я спросить у Ронал уже под вечер, когда мы, ушедшие в лес, потихоньку стали собираться обратно.       — Он ушёл с отцом утром.       Иногда — а может и всегда, — немногословность этой женщины меня очень и очень раздражает. Но в целом информации хватает, чтобы понять — я не видела Ао’нунга не потому, что он меня избегает, а потому что тот попросту занят.       Что ж, бывает.       — Ты сблизилась с ним.       Я замираю с колбами в руках. Тсахик не спрашивает. Она говорит прямо — как всегда, — и я не в силах соврать, хотя такая мысль всё же рождается в голове на секунду.       Со всей суматохой я успела забыть, что Ао’нунг — сын женщины, которая считает мою семью демонами. Будет ли она против нашего союза? И как относится ко мне сейчас?       — Да. Сблизились, — отвечаю без лукавства, зная, что Ронал такое оценит. Больше своих трав она любила только семью и правду, сказанную ей в лицо. Пусть даже иногда та была ей неприятна.       — Для чего?       Я ухмыляюсь.       — Просто так? — в самом деле, у меня не было желания сближаться со старшим намеренно. — Оно случайно получилось.       Ронал посмеивается, и я хмурюсь.       И всё?       Она собирает травы в корзину и, оставив её на поляне для меня, решает пойти в деревню. Всё ещё удивлённая, я подхватываю лукошко и поспешно иду следом.       — Почему вы спросили?       — Просто так.       Держусь, чтобы не закатить глаза. И кто ещё из нас был несносной женщиной?       — Вы против этого? Имею ввиду, что мы сблизились.       Ронал останавливается, и я чуть не врезаюсь в её спину. Она оборачивается ко мне и обводит мою фигуру взглядом.       — Нет.       Приоткрываю рот от удивления, пока тсахик поспешно не добавляет:       — Сейчас уже нет.       Вот как.       Ронал продолжает идти, пока я остаюсь где-то позади. И она это слышит, но вместо того, чтобы позвать за собой, только говорит:       — Скоро закат, ступай домой.       И я иду, но только не в семейное маруи. Практически бегу, надеясь не опоздать и прийти вовремя. Потому что в душе теплится волнение от того, что может сегодня произойти.       Я прихожу на берег, когда Ао’нунга ещё нет. Может, опаздывает, а может всё ещё занят делами с отцом, но я решаюсь остаться до последнего и дождаться его. И пусть закат уже скоро, и пусть я приду к полуночи и отгребу от переживавших родителей.       Зато я проведу время с Ао’нунгом.       Только парень так и не приходит. Ни через полчаса, ни через час, ни к полуночи.