Глава 8. Дружба с привилегиями (нет)

Алекс сбежал через семь минут — мировой рекорд по сборам. Ана стояла в коридоре, прижимая к груди злополучное синее полотенце, и чувствовала себя так, словно пнула щенка. Его волосы были мокрыми, чёрная рубашка застёгнута криво — он явно пропустил одну пуговицу в середине, из-за чего ткань на животе нелепо топорщилась, но Ана тактично промолчала — шнурки на ботинках завязаны кое-как. — Прости, — бормотал он, глядя куда-то в район её колен. — Запись перенесли. Клиент ждёт… ну, ты поняла. — Подожди, давай хоть кофе… — попыталась вклиниться в этот поток панического бреда. — Нет времени. Спасибо за… ночлег. Даню не буди. Пока. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок. В квартире повисла тишина, разбавленная лишь храпом Дани, доносящимся с дивана. Ана медленно сползла по стене на пол, уткнувшись лбом в колени. — Дура, — прошептала она в пустоту. — Дурадурадура. Перед глазами всё ещё стояла картина из ванной. Густой пар, предательски сдвинутая шторка и Алекс. Огромный, мокрый, застигнутый врасплох. Чернила на влажной коже казались ярче, контрастнее, словно живые узоры, оплетающие напряжённые мышцы спины и рук. Капли воды стекали по широким плечам, теряясь где-то внизу… Господи, какой же он был красивый. И готовый. Щёки снова вспыхнули, как сигнальные огни. Нервный смешок вырвался сам собой, пришлось закрыть лицо ладонями, чтобы заглушить голос совести. Она только что видела, как парень её мечты, которого считала зажатым «бэби-геем» с кучей комплексов, занимается самоудовлетворением с таким остервенением, словно хочет стереть себя в порошок. И самое ужасное — это зрелище возбудило сильнее, чем всё, что случалось в её жизни до этого. Собрав остатки сил, Ана поплелась в спальню. Кровать была разворочена, напоминая поле битвы. Подушка всё еще хранила вмятину от его головы. Романова упала на его место, зарываясь лицом в простыни, жадно вдыхая оставшийся запах — тепла, мужского пота и той самой ночи, которая всё изменила. Три недели. Всего три недели потребовалось, чтобы её гениальный, циничный план полетел к чертям собачьим — втереться в доверие, стать незаменимой «лучшей подружкой», окружить заботой, а потом, за неделю до праздника, попросить об услуге. Она думала, что контролирует ситуацию. Что это просто игра. А потом что-то сломалось… В тот момент, когда он позволил ей добавить красный цвет на его эскиз. Или когда он терпел её нытье про отсутствие вдохновения. Или когда он смотрел на неё — не как на подружку, а как-то… иначе. Темно. Тяжело. Он же смотрел? Или она всё выдумала? Алекс не был похож на парней из её прошлого — болтливых, самовлюблённых павлинов. Он был скалой. Молчаливой, иногда ворчливой, но такой надёжной, что рядом с ним хотелось не кричать и доказывать что-то, а просто молчать. Он слушал её бред про «Леди Баг». Он позволил повесить эту идиотскую кукольную голову на ёлку, потому что видел, что ей это важно. Он рисовал ей сердечки на руке. Ана всхлипнула, сжимая подушку. Сегодняшняя ночь всё уничтожила. Поцелуй… Она ведь предложила «урок» с единственной эгоистичной целью — поцеловать его. Хотя бы раз. Под легальным предлогом. Она ожидала неловкости, что он будет деревянным. Но Алекс целовал её так, что у неё чуть сердце не остановилось. В этом поцелуе не было ничего «гейского». Там был голод. А потом этот душ… Она влюбилась в парня, которому не нужны девушки. То, что он ответил на поцелуй, то, что у него встал — это ничего не значит. Физиология. Механика. Трение. Он сам сказал: «Я боюсь. Я не умею». Он доверился ей, впустил в свою зону комфорта, позволил подойти ближе, чем кому-либо, а она ворвалась туда в грязных сапогах, растоптала его границы и попыталась перекроить под свои желания. — Хищница, — с отвращением выплюнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Использовала его уязвимость. Да, его тело отреагировало. Она видела как. Но это делало ситуацию только хуже. Алекс сбежал, потому что ему стало стыдно, что его тело предало его принципы. Стыдно, что он, гей, возбудился на подругу и был вынужден «решать проблему» втихаря, под шумом воды, как напуганный подросток. А она… она ворвалась туда и унизила его окончательно. Превратила интимный момент слабости в фарс. — Ты всё испортила, — её самобичеванию не было предела. Осталась ровно неделя до Нового года, но это больше не имело значения. Она не станет просить его ни о чём. Даже если Юля смешает её с грязью. Даже если придётся продать себя в рабство, чтобы отдать долг. Просить Алекса подыграть ей сейчас, после того, как она довела его до такого унизительного бегства, было бы верхом цинизма. — Я оставлю его в покое, — твёрдо решила она. — Я исчезну. Пусть живёт своей спокойной жизнью. Я не причиню ему больше боли. Осознание — что она готова пожертвовать своей репутацией и деньгами ради его спокойствия — было горьким, но честным. Спор, компания, общественное мнение — всё это вдруг стало мелким, незначительным мусором. Важно было только то, что она, кажется, разбила сердце единственному парню, которого хотела по-настоящему. И своими руками уничтожила дружбу, которая стала для неё дороже воздуха. Дверь спальни скрипнула. В проёме показалась лохматая заспанная голова Дани. — Эй, сваха, — хрипло позвал брат, почёсывая живот. — А где твой друг? Ана медленно подняла на него заплаканные глаза. Внутри была пустота. — Он ушёл, Дань. Брат зашёл в комнату, посмотрел на её лицо, на смятую постель, и его вечная ухмылка сползла, сменившись тревогой. — Так, — серьёзно сказал он, присаживаясь рядом на край матраса. — Рассказывай. Вы что, подрались? Или… наоборот? — Хуже, — выдохнула Ана, чувствуя, как новая волна слёз подступает к горлу, но теперь это были слёзы бессилия. — Я влюбилась, Дань. Я, идиотка, влюбилась в гея. Я всё разрушила. Я больше никогда его не увижу, потому что я не имею права больше лезть в его жизнь. Даня удивлённо вскинул бровь, но промолчал, просто притянул сестру к себе, позволяя ей уткнуться мокрым лицом в своё худое плечо и выплеснуть всё, что накопилось. Идиллию скорби разрушила вибрация телефона, брошенного на одеяло. Короткая, настойчивая очередь уведомлений. Романова шмыгнула носом, не желая отрываться от страданий, но телефон завибрировал снова. И снова. Сердце Аны подпрыгнуло. Алекс! Вдруг он пишет, чтобы поговорить? Она резко выпрямилась, размазывая слёзы по щекам, и схватила смартфон. От: Юля (Змея) Ана почувствовала, как внутри всё обрывается и летит в ледяную бездну. Надежда сменилась липким страхом. Трясущимися пальцами она разблокировала экран. «Анюта, приветик! 👋 Как настроение? Что-то ты совсем пропала с радаров, в сторис тишина… Никаких намёков на бурную ночь. Ты же помнишь про наши маленькие ставки? Часики тикают 😉» Следом прилетело еще одно, добивающее: «Напоминалка: 25-го декабря, послезавтра! Студ НГ в «Плазме». Макс, кстати, спрашивал, придёшь ли ты. А я надеюсь, что ты будешь не с пустыми руками. Да, дедлайн у нас в новогоднюю ночь, но мы все ждём хотя бы демо-версию твоего успеха. Не сливайся, будет весело! Целую! 💋» Ана смотрела на сообщение с единственным желанием разбить телефон о стену. Картинка из прошлого — ухмыляющаяся Юля, таз с вермутом, пьяные глаза — наложилась на реальность. Злость — горячая, ядовитая — поднялась волной, выжигая слёзы. — Кто там? — насторожился Даня, заметив, как побелело её лицо. — Коллекторы? — Хуже, — прошипела Ана. — Подруга. — Ненавижу! — выдохнула она, вскакивая на ноги. — Ненавижу! Ненавижу! — Эй, полегче! — Даня перехватил её за руку, заставляя остановиться. — Что случилось? Ана подняла на брата глаза, полные бешенства и отчаяния. — Спор! Глупый, пьяный спор месяц назад! — Какой спор? — На деньги! На большие деньги! — крикнула она, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу. — Юля… Она задела меня. Сказала, что я пиздаболка. И я поспорила, что до новогодней ночи трахну Алекса. Даня присвистнул, выпучив глаза. — Ты серьёзно? — Да! — она вырвала руку. — Я должна переспать с ним и предоставить доказательства. Фото, засос, что угодно. Если я выиграю — она оплачивает мне семестр. А если проиграю… я оплачиваю учебу ей. Сто пятьдесят тысяч, Дань! У меня таких денег в жизни не было! — А если не оплатишь? — осторожно спросил брат. — Тогда я бегу голой вокруг главной ёлки в кампусе, — мёртвым голосом закончила Ана. — Прямо в новогоднюю ночь. На радость всему универу. Даня молчал секунд десять, переваривая информацию. — Охренеть… — наконец выдохнул он. — Я продала его, Дань, — прошептала Ана, глядя на свои руки так, словно они были в крови. — Я оценила живого человека в сто пятьдесят кусков. Я ничем не лучше Юли. Я даже хуже. Потому что Юля хотя бы честная сука, а я притворялась другом. — Ну время-то ещё есть. Неделя целая. Поговори с ним… — Нет у меня времени! — простонала Ана, падая на кровать. — И я не могу ему признаться, я не могу разбить его сердце… Она снова взяла телефон. Экран мигнул новым сообщением от Юли: «P.S. Если тебе нечего показать, можешь начать копить деньги уже сейчас. Или выбирать купальник… ой, прости, его же не будет. 😈» — Я не пойду, — тихо сказала она, глядя в одну точку. — Пусть подавятся. Но в глубине души она знала: ей придётся. И ей будет больно. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы сейчас открылась дверь, вошёл Алекс и сказал, что всё это неважно. Что он здесь… Но даже если бы он вошёл — что бы она ему сказала? «Привет, я люблю тебя, кстати, покажи трусы, мне нужно сфоткать для отчёта»? Война казалась проигранной, хотя до финального гонга оставалась ещё неделя. Неделя ада.

***

Алекс сидел в своем рабочем кресле, вертя в пальцах карандаш, и тупо смотрел на эскиз рукава, который должен был закончить ещё вчера. Линии плыли. Вместо агрессивных, чётких контуров дракона у него выходила какая-то размазня. Прошло два дня. Сорок восемь часов грёбаной тишины. Он ждал. В первый день он ждал с надеждой, что вот сейчас дверь распахнётся, влетит рыжий вихрь с двумя стаканчиками кофе, плюхнется на диван и скажет что-то вроде: «Ну ты даёшь, Снеговик! Не ожидала от тебя такого. Но проехали, с кем не бывает». Он ждал, что она спасёт ситуацию — переведёт всё в шутку, как она умела. Скажет, что ей не противно. Что они всё ещё «подружки». Что его минутная слабость и потеря контроля в душе не сделали его в её глазах монстром. Но Ана исчезла. Идиотская голова куклы на ёлке смотрела на него пустыми пластиковыми глазами, словно обвиняя в содеянном. Конечно, она не звонит. Ей, наверное, тошно. Она думала, что у неё есть безопасный друг-гей, а оказалось — рядом с ней всё это время был лжец с переизбытком тестостерона, который едва не набросился на неё в постели, а потом добил сценой в душе. Звякнул колокольчик над дверью. Алекс дёрнулся, едва не сломав карандаш. Сердце пропустило удар. Лиза вошла, сбрасывая снег с капюшона, и сразу направилась к его столу. Никаких «привет», никаких «как дела». Удар ладонью по столешнице, заставив карандаш подпрыгнуть. — Ну? — требовательно спросила она. — Ты ей сказал? Алекс поднял на неё тяжелый, воспалённый взгляд. — Нет. — В смысле «нет»? — Лиза сузила глаза. — Я отправила тебя к ней два дня назад с чёткой инструкцией: прекратить этот цирк и признаться. Ты поехал? Поехал. Ты там ночевал? Судя по тому, что вчера ты не явился на работу — ночевал. Так какого чёрта, Третьяков? Он с хрустом сжал карандаш. — Я не смог, Лиз. Момент был… неподходящий. — Неподходящий? — она фыркнула, скрестив руки на груди. — А какой подходящий? На смертном одре? Алекс, ты обещал. Где Ана? — Не знаю, — глухо ответил он, глядя в стену. — Не пишет, не звонит. Я для неё умер. Лиза закатила глаза, всем видом показывая, как её достала эта драма. — Естественно, она молчит. Если ты продолжил ломать комедию, то ей просто неловко навязываться. Но это поправимо. Позвони ей и… — Ты не понимаешь, — перебил он жестко. — Всё вышло из-под контроля. Третьяков замолчал, подбирая слова, которые не звучали бы как приговор. — Мы… перешли черту. Физически. Лиза перестала ехидничать. Её лицо вытянулось. — Вы переспали? — Нет! — рявкнул Алекс, чувствуя, как краска заливает шею. — Но мы… были близки к этому. А потом я просто сбежал, как последний трус. Повисла пауза. Лиза смотрела на него, переваривая информацию. — Так, — медленно произнесла она. — Я правильно понимаю? Ты поехал признаваться в чувствах. Вместо этого ты, всё еще в образе «недоступного гея», засосал её, возбудился, напугал своей прытью и свалил в закат, так и не сказав правду? — Примерно так. — Поздравляю, — ледяным тоном констатировала Лиза. — Ты мудак, Третьяков. — Я знаю! Знаю, что я мудак! Я думаю, она решила, что я маньяк. Что я врал ей ради секса. Поэтому она и молчит — ей противно! — Противно? — Лиза посмотрела на него с жалостью. — Алекс, ты вообще ничего не понимаешь в женщинах, да? — Очевидно. — Ей не противно. Ей стыдно. Алекс замер. Лиза тяжело вздохнула, подошла к нему и отвесила звонкий подзатыльник. — Ауч! За что? — За тупость. Ты сидишь тут, страдаешь, жалеешь себя. А она, может быть, там тоже сидит и думает, что это она виновата. Что она тебя спровоцировала, сломала твою тонкую душевную организацию и вообще — домогалась бедного гея. Эта мысль ударила Алекса сильнее, чем пощёчина. Её взгляд в коридоре. Она не выглядела злой, лишь виноватой, прижимая к себе полотенце, словно защищаясь, и молчала, пока он нёс чушь про клиента. — Твою мать, — выдохнул он. — Именно, — кивнула Лиза. — И если ты сейчас же не поднимешь задницу и не поговоришь с ней, вы оба просрёте что-то важное. Просто из-за того, что ты трус. Слова Лизы повисли в воздухе. Трус. Да. Он трус. Алекс резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. — Ты права. Он достал телефон. Пальцы дрожали, когда он искал нужный контакт. Гудки. Длинные, тягучие, разрывающие нервы. Один. Два. Три. Четыре. «Абонент не отвечает или временно недоступен». Он набрал ещё раз. Тот же результат. И ещё. Ана не брала трубку. Может, она видит, кто звонит, и сбрасывает? Или настолько зла, что удалила его номер? А может… с ней что-то случилось? Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу. — Не берёт, — сказал Алекс, глядя на Лизу безумным взглядом. — Ну так поезжай к ней! К чёрту страх. К чёрту легенду. К чёрту всё. Он должен её увидеть. Должен сказать ей правду, даже если после этого Ана плюнет ему в лицо. Он не даст ей исчезнуть.

***

Алекс влетел в подъезд, перепрыгивая через ступеньки и игнорируя лифт. Третий этаж. Дверь, обитая дешёвым дерматином, знакомый коврик с надписью «Go away». Кулак замер в сантиметре от поверхности. Сердце колотилось где-то в горле. Что сказать? «Привет, я не гей, прости за стояк в душе»? Нет, звучит как бред сумасшедшего. Нужно проще. Нужно вернуть всё назад. В безопасную зону. Звонок. Тишина. Ещё раз — длинно, настойчиво. За дверью послышались шаркающие шаги. Щёлкнул замок, и створка приоткрылась на цепочку. В щели показался один глаз — красный, опухший, с размазанными остатками туши. — Алекс? — голос был хриплым, сорванным. — Ты… ты что тут делаешь? — Открой, — попросил он, стараясь звучать мягко. — Пожалуйста, Ана. Я волновался. Ты не берёшь трубку. — Я… я спала. То есть нет, я не спала. Я… — шмыгнув носом, девушка поколебалась секунду и сняла цепочку. Дверь распахнулась. Шаг внутрь — и Алекс замер. Ана выглядела так, словно по ней проехался каток. Растянутая футболка с пятном от кофе, спутанные волосы, собранные в нелепый пучок, и лицо человека, который плакал последние двое суток без перерыва. При виде гостя она снова скривилась, и из глаз брызнули свежие слезы. — О боже, — прошептала Романова, закрываясь ладонями. — Не смотри на меня. Я уродина. Я ужасно выгляжу. Уходи, пожалуйста. Третьяков выдохнул, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. Его не гнали с криками «извращенец». Вся трагедия заключалась лишь в переживаниях из-за внешнего вида. Он сделал шаг вперёд, переступая через разбросанную обувь, и осторожно, как сапёр, положил руки ей на плечи. — Ты не уродина. Ты… очень красивая. — Я чудовище! — взвыла Ана, уткнувшись лбом ему в грудь. — У меня мешки под глазами, как у панды! И я реву, как дура! — Почему ты ревёшь? — тихий вопрос утонул в её волосах, пока рука успокаивающе гладила по спине. Услышать ответ было страшно. Ана подняла на него мокрые глаза, в которых плескалась паника, смешанная с какой-то детской, горькой обидой. — Из-за вечеринки! — выпалила она. — Сегодня вечером эта дурацкая тусовка в «Плазме»! Там будет Максим… мой бывший. И Юля… И все они! Громкий всхлип прервал тираду, пока Ана яростно вытирала нос рукавом растянутой футболки. — А я… я не готова! У меня нет платья! Я выгляжу как бомж! Я не хочу туда идти, но должна, иначе они решат, что я струсила! А ещё… — она набрала в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и добила последним, непробиваемым аргументом: — У меня эти дни! Гормоны! Я просто хочу лежать, есть шоколад и плакать! А тут ты… красивый, в этой куртке… А я… Алекс моргнул, пытаясь переварить услышанное. Вечеринка? Бывший? Месячные? Тяжеленный камень, висевший на шее последние двое суток, с грохотом рухнул вниз, рассыпаясь в пыль. Она плачет не из-за него. Перед ним просто девчонка, у которой проблемы с гардеробом, прошлым и циклом. Господи, какое счастье. — Тише, тише, — сдержать улыбку облегчения, как он ни пытался, не удалось. Объятия стали крепче. Уверенность вернулась мгновенно: привычная роль старшего брата, друга, спасителя сидела как влитая. — Это всё решаемо. — Не решаемо! — буркнула Романова куда-то в лацкан его куртки. — Мне нечего надеть. Я буду выглядеть жалко на фоне этих фиф. — Не будешь, — твёрдо отрезал Алекс. — Мы это исправим. Пришлось слегка отстраниться, чтобы заглянуть в лицо. — Собирайся. — Куда? — Ана нелепо шмыгнула мокрым носом. — В торговый центр. Купим тебе платье. Самое лучшее. Такое, чтобы твой Максим подавился слюной, а Юля лопнула от зависти. Ана замерла, карие глаза расширились от шока. — Что? Нет! Алекс, ты что… — Я серьёзно. — Внутри вскипел энтузиазм. Ему хотелось загладить вину, стереть ластиком неловкое молчание, сделать хоть что-то хорошее здесь и сейчас. — Я куплю тебе наряд. Это будет мой… подарок. Извинение за то, что я так глупо сбежал утром. И за… ну, за всё. Мы же друзья, верно? Слово «друзья», казалось, должно было успокоить, но эффект вышел обратным. Ана вздрогнула, словно от удара. — Нет! — Романова отшатнулась, как от огня. В глазах мелькнула настоящая паника. — Нет, Алекс! Я не могу! Я не возьму твои деньги! — Ана, прекрати. Я зарабатываю достаточно, чтобы… — Дело не в деньгах! — крик сорвался на визг. — Я просто не могу! Это неправильно! Ты не должен… Я сама! Я сама куплю! У меня есть заначка… я найду! Она яростно замотала головой, отступая к стене. Вид у неё был такой, будто ей предложили не платье, а продать душу. — Пожалуйста, не надо подарков, — прошептала она уже тише, уставившись в пол. — Я не заслужила. Правда. Я куплю всё сама. Алекс нахмурился. Реакция была слишком бурной даже для гормонального срыва или стресса перед встречей с бывшим. Но давить сейчас — значит, сломать то хрупкое перемирие, которое только что наметилось. — Хорошо. — Он поднял руки в примиряющем жесте, отступая на шаг. — Ты купишь сама. Никаких подарков. Я понял. Её плечи заметно расслабились, дыхание стало ровнее. — Но, — продолжил Алекс, не давая ей опомниться, — одну в магазин я тебя в таком состоянии не отпущу. Я поеду с тобой. Как группа поддержки. Как стилист. Как… — он на секунду запнулся, подбирая безопасное слово, — подружка. Я помогу выбрать. И буду носить твои пакеты. Идёт? Ана подняла взгляд. В её глазах читалась борьба — ей явно хотелось отказаться, выгнать его и остаться одной, но сил на сопротивление, видимо, уже не осталось. Она скользнула взглядом по его лицу, задержалась на расстёгнутом вороте рубашки и тяжело вздохнула. — Идёт, — тихо произнесла она. — Только дай мне… десять минут. Привести лицо в порядок. — Жду. — Алекс кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает позвоночник. — И, Ана… Она обернулась уже у двери ванной. — Я рад, что с тобой всё в порядке. Я думал… я думал, ты меня возненавидела. Горькая, какая-то надломленная усмешка скользнула по её губам, прежде чем она отвернулась. — Я не могу тебя ненавидеть, Снеговик. Это физически невозможно. Дверь ванной захлопнулась. Щёлкнул замок, и почти сразу зашумела вода. Алекс прислонился спиной к стене коридора и выдохнул, прикрыв глаза. Пронесло. Она не ненавидит. Она пустила его обратно в свою жизнь. Осталось только пережить этот шопинг и дурацкую вечеринку, и всё вернётся на круги своя.