Глава 9. Цвет надежды

Торговый центр перед Новым годом напоминал растревоженный муравейник, в который залили энергетик и посыпали блёстками. Толпы людей, орущая музыка, духота и бесконечные очереди. В любой другой день Алекс предпочёл бы добровольно лечь под машинку новичка-татуировщика без анестезии, чем сунуться в этот ад. Но сегодня всё было иначе. Он шёл сквозь толпу, работая ледоколом, и чувствовал, как тонкая ладонь Аны сжимает его локоть, пока она жалась к нему, прячась от шума, словно искала защиты. И это чувство — что он нужен, что он щит — опьяняло сильнее любого алкоголя. Алекс старался. Господи, как он старался. Он, привыкший к мрачному молчанию и сарказму, выжимал из себя максимум, пытаясь развеселить её. — Смотри, — он снял с вешалки какое-то безумное платье, обшитое пайетками так густо, что оно весило килограмм пять. — Идеальный вариант. Будешь вместо диско-шара. Или это можно использовать как кольчугу, если бывший решит напасть. Ана подняла на него глаза. В них всё еще стояла влага, но уголки губ дрогнули. — Ты дурак, Третьяков, — фыркнула девушка, но вцепилась в его руку ещё крепче. — Я художник, я так вижу, — парировал он, возвращая «кольчугу» на место. — А вот это? Розовый мех. Очень… в стиле «Барби в депрессии». Она улыбнулась. Слабо, вымученно, но улыбнулась. Для Алекса это было как солнце среди полярной ночи. Он готов был нацепить на себя женскую шляпку с перьями, лишь бы удержать эту улыбку. Он впитывал каждую секунду, каждый её взгляд, каждое случайное касание бедром. Чувствовал себя самым счастливым идиотом на свете, который пытается надышаться перед казнью, хотя даже не понимал, откуда берётся это предчувствие конца. — Нам нужно что-то убойное, — бормотал он, сканируя ряды вешалок профессиональным взглядом. — Такое, чтобы они ослепли. И он нашёл. Тёмно-изумрудный шёлк. Тонкие бретели, открытая спина, разрез до бедра. Простое, как выстрел, и такое же опасное. Цвет идеально подходил к её рыжим волосам. — Вот, — он вложил вешалку ей в руки. — Иди. Ана посмотрела на ценник, побледнела, попыталась возразить, но Алекс просто развернул её за плечи и подтолкнул к примерочным. — Никаких «но». Это приказ. Он остался ждать у шторы, охраняя вход. Вокруг суетились женщины, визжали дети, но Алекс слышал только шорох ткани за плотной занавеской. Прошла минута. Две. — Алекс… — позвал тихий, сдавленный голос. Сердце ухнуло в пятки. — Что? Не подошло? — Нет, оно… красивое. Просто… — пауза, полная неловкости. — Помоги мне. Пожалуйста. Тут молния заела. И… я, кажется, зацепилась. — Зацепилась? — Да. Больно. Зайди. Алекс сглотнул, оглянулся по сторонам — никого — и нырнул за штору. Ана стояла спиной к зеркалу, придерживая лиф платья руками. Ткань сидела на ней идеально, обтекая фигуру, как вторая кожа, но на груди, с правой стороны, шёлк натянулся неестественной складкой. Лицо Аны было красным, в глазах стояли слёзы боли. — Я дёрнула, когда надевала, — прошептала она. — Там кружево на подкладке… Оно намоталось на штангу. Алекс замер. Он помнил, как, надев маску ледяного профессионала, размечал точки маркером на её светлой коже, стараясь не думать о том, какая она мягкая. Тогда он был врачом. Мастером. Сейчас — просто влюблённым мужиком в тесной кабинке. — Убери руки, — хрипло попросил он. — Я должен видеть. Ана медленно, с дрожью, отняла ладонь от правой груди. В соске, твердом и набухшем от холода и боли, блестела аккуратная титановая штанга. Его работа. Идеально ровный прокол. Тонкая нить кружевной подкладки намертво запуталась вокруг шарика, натягивая кожу. У Алекса пересохло во рту. Видеть результат своей работы в стерильном кабинете — это одно. Видеть его сейчас, когда она полуголая, в шёлке, с заплаканными глазами смотрит на него… — Не дёргайся, — скомандовал он голосом, который ему не принадлежал. Он шагнул вплотную. Его большие руки поднялись к её груди. Пальцы коснулись горячей кожи. Ана судорожно вздохнула, её спина прогнулась, грудь коснулась его ладоней. — Сейчас… — прошептал Алекс, склоняясь ниже. Нужна была ювелирная точность. Он аккуратно подцепил нитку ногтем, стараясь не задеть воспалённый канал. — Ауч… — выдохнула она, закусив губу. — Ты садист. — Я мастер, — машинально отозвался он. — Терпи. Алекс чувствовал жар её тела. Видел в зеркале их отражение: он, мрачный, склонившийся над ней, и она — с рассыпавшимися по плечам рыжими волосами, покорная и невероятно красивая. Сейчас ему хотелось коснуться губами этого места, стереть боль. Щёлк. Нитка лопнула. Ткань освободила металл. — Всё, — выдохнул он, но руки не убрал. Провёл большим пальцем по ореоле чуть выше прокола, проверяя, нет ли крови. Привычка. Профессиональный рефлекс, который сейчас казался самой интимной лаской на свете. Ана не отстранилась, подняла на него взгляд через зеркало. Их глаза встретились. В этом взгляде было столько боли, надежды и невысказанной мольбы, что Алекс понял: сейчас. Он должен сказать ей. Прямо здесь. — Ана… — начал он, его руки скользнули по её талии, притягивая ближе. Она подалась навстречу, словно ждала этого. Её губы приоткрылись, дыхание сбилось. Ещё мгновение — и он снова поцелует её, но на этот раз не сбежит. Он скажет: «Я люблю тебя. Не ходи никуда. Останься со мной». Вибрация телефона на пуфике прозвучала как пожарная сирена. Ана вздрогнула, словно очнувшись от гипноза. Она бросила панический взгляд на экран. — Боже… — выдохнула она, отталкивая его руки. — Юля! Время! Она схватила телефон. — До вечеринки полтора часа! Нам ещё ехать! Мне нужно накраситься, уложить волосы… Я не успеваю! Магия рассыпалась. Момент был упущен, разбит вдребезги реальностью и именем той, кого Алекс уже заочно ненавидел. Он стоял, глядя на пустую вешалку в своих руках. На кончиках пальцев всё ещё горело ощущение её кожи. Внутри было пусто. Он снова не успел. Ана судорожно застёгивала молнию, снова превращаясь в комок нервов. — Платье берём! — крикнула она, хватая сумочку. — Пожалуйста, быстрее! Я не хочу опаздывать.

***

На кассе Алекс расплатился своей картой, одним тяжёлым взглядом пресекая любые попытки возразить. Ана была слишком взвинчена, чтобы спорить. К выходу направились быстрым шагом, лавируя между людьми с пакетами. Внезапно Третьяков затормозил у пёстрой колонны — так резко, что спутница врезалась в его спину. — Стой. — Алекс, ну что ещё?! — взмолилась Романова, бросая панический взгляд на часы. Но он уже тянул её за руку к старой, обклеенной стикерами фотобудке, чудом затесавшейся между брендовыми витринами. — Одна минута, — безапелляционно заявил он, заталкивая девушку за бархатную шторку. — Для истории. — Я опаздываю! — Улыбайся, Романова. Внутри было тесно. Снова интимный полумрак, родной аромат ванили, смешанный с запахом старой бумаги и химикатов. Монета звякнула, проваливаясь в прорезь. — Три. Два. Один. Яркая вспышка ударила по глазам. На первом кадре Ана возмущённо махала руками, а Алекс невозмутимо смотрел в объектив, поправляя на носу воображаемые очки. — Перестань бубнить, — усмехнулся он, прижимаясь к ней плечом — места для двоих катастрофически не хватало. — Вторая попытка. Вспышка. На этот раз Ана сдалась и рассмеялась, уткнувшись носом в его плечо, а Алекс наставил «рожки» над рыжей макушкой. Глупо, по-детски, но именно этого он и добивался — вернуть ей улыбку перед тем, как отправить в логово змей. — Последняя, — тихо предупредил он. Ана подняла голову, глядя в камеру уже спокойнее. Попыталась сделать красивое лицо, поправила волосы. Вспышка. Щелчок механизма, жужжание принтера. Через минуту автомат выплюнул ещё тёплую глянцевую полоску. Алекс успел перехватить фото. Кадр первый: хаос и возмущение. Кадр второй: смех и близость. Кадр третий: Ана смотрит в камеру — красивая, немного грустная, в зелёном шёлке. А Алекс… смотрит на неё. На чёрно-белом снимке взгляд получился слишком красноречивым. Столько неприкрытой нежности и голода, что любой, кто увидит карточку, поймёт всё без слов. Даже слепой. Даже Юля. — Покажи! — потянулась Ана. — Нет. — Полоска мгновенно исчезла в заднем кармане джинсов. — Это мой гонорар за работу стилистом. — Жадина, — фыркнула Романова, но уже беззлобно. — Идём, — глухо бросил он, чувствуя, как глянцевый картон жжёт бедро сквозь деним.

***

Машина мягко затормозила у входа в клуб «Плазма», чья неоновая вывеска пульсировала в такт глухим басам, от которых, казалось, вибрировал даже асфальт. Снаружи бушевал настоящий декабрьский ад. Метель, которая днём только лениво кружила, к вечеру набрала силу, засыпая город колючей крошкой. Снег бился в лобовое стекло, таял на капоте и превращал парковку в грязное месиво. Третьяков заглушил мотор и повернулся к ней. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, только глаза блестели тревогой. — Я пойду с тобой, — спокойно произнёс он, уже отстёгивая ремень. — Побуду где-нибудь в углу. Тенью. Чтобы тебя никто не обидел. — Нет! — Ана выпалила это слишком резко, почти панически. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Если Алекс войдёт туда… Юля увидит его. А Юля — это бомба с часовым механизмом. Она тут же, с ядовитой улыбочкой, ляпнет что-то вроде: «О, так ты всё-таки привела его? Спор выигран? Трусы сфоткала?» И тогда он узнает всё. Прямо там, посреди танцпола. Поймет, что был лишь ставкой в игре на деньги. Ана накрыла его руку своей ледяной ладонью, стараясь смягчить отказ. — Нет, Алекс. Там закрытая вечеринка, списки, строгий фейс-контроль… Тебя просто не пустят без студенческого. Ложь далась на удивление легко, хотя внутри всё скручивало узлом. Третьяков нахмурился, явно не поверив ни единому слову про «фейс-контроль», но спорить не стал. — Хорошо, — кивнул он, возвращая руку на руль. — Тогда я подожду здесь. На парковке. Буду читать. Если что-то пойдет не так — пиши. Я тебя заберу. — Не надо, — взмолилась Ана. Мысль о том, что он будет сидеть тут, в холодной машине, два или три часа, пока она будет изображать веселье и отбиваться от насмешек, была невыносимой и давила чувством вины ещё сильнее. — Пожалуйста, Снеговик. Езжай домой. — Я не оставлю тебя здесь одну, Ана. — Ты не оставляешь! — она постаралась улыбнуться, хотя губы дрожали. — Я зайду, покажусь, выпью обязательный коктейль, помашу ручкой бывшему и вызову такси. Честно. Не нужно меня караулить, как телохранитель. Мне будет… спокойнее, если я буду знать, что ты дома, в тепле. Она врала — ей было бы спокойнее, если бы Алекс держал её за руку. Третьяков смотрел на неё долгим, сканирующим взглядом, оценивая её идеальную укладку, вечерний макияж, скрывающий следы двухдневной истерики и панику в глазах. — Ты уверена? — Абсолютно. Езжай. Пожалуйста. Он помолчал ещё секунду, потом тяжело вздохнул. — Ладно. Но телефон из рук не выпускать. Один звонок — и я вернусь. — Обещаю. Спасибо. Ана открыла дверь, и в салон тут же ворвался ледяной ветер, швырнув в лицо горсть снега. Контраст между уютным теплом машины и враждебным миром снаружи был болезненным. Она выскользнула наружу, плотнее запахивая полы пуховика поверх тонкого изумрудного шёлка. Машина Алекса не трогалась с места. Романова забежала в холл, стряхивая снег с волос. Гардероб, номерок, зеркало. Из стекла на неё смотрела незнакомка. Изумрудное платье сидело идеально, превращая её из вечной «пацанки» в роковую диву, но в глазах плескалась тоска пополам с ужасом. — Ну, с богом, Романова, — шепнула она своему отражению. — Улыбайся. Ты стоишь сто пятьдесят тысяч. Ана расправила плечи и шагнула в гремящий басами зал, чувствуя себя так, словно добровольно заходит в клетку с тиграми. Внутри было душно и темно. Ей нужно было топливо, чтобы надеть маску «успешной и счастливой». — Текилу. Двойную. Нет, тройную, — крикнула она бармену. Жидкий огонь текилы опалил гортань, на секунду заглушая ледяную тревогу в желудке. Но лишь на секунду. Ана поставила пустую стопку на липкую стойку и скользнула взглядом по залу. VIP-зона, где окопалась свита Юли, сияла, как витрина ювелирного. Смех, звон бокалов, расслабленные позы «хозяев жизни» — они выглядели так, словно весь клуб, этот вечер и весь мир целиком принадлежали им по праву рождения. Ана вскинула подбородок, приклеила на лицо самую ослепительную и дерзкую из своих фальшивых улыбок, и двинулась сквозь толпу. Она прошла мимо их столика, демонстративно не поворачивая головы, но кожей, каждым нервным окончанием на оголённой спине чувствовала прицельный огонь взглядов. Зависть. Насмешка. Ожидание провала. Танцпол стал единственным убежищем. Басы били в грудь, вышибая воздух и мысли. Ей нужно было раствориться в этом ритме. Превратиться в пульсацию, в звук, лишь бы заглушить внутренний голос, который орал в уши: «Лгунья! Ты ничтожество! Кривляешься ради дешёвых понтов!» Она танцевала ради забвения. Движения выходили резкими, ломаными, на грани истерики. Изумрудный шёлк, выбранный Алексом, жил своей жизнью: струился по бёдрам, вспыхивал под лучами стробоскопов, обнажал ногу в высоком разрезе. Она знала, что выглядит эффектно. Видела, как сворачивают шеи парни, чувствовала, как чьи-то потные ладони пытаются пристроиться к её талии, поймать в капкан. Но она ускользала, как ртуть, отбрасывая волосы назад и смеясь — громко, звонко, абсолютно стеклянным смехом, за которым скрывалась паника. — Ана? Знакомый голос прорезал грохот музыки над самым ухом, мгновенно останавливая её безумный танец. Романова замерла, тяжело дыша, и обернулась. Максим стоял слишком близко, вторгаясь в её личное пространство с уверенностью хозяина положения. Белоснежная рубашка расстёгнута на две пуговицы ниже положенного, в руке — бокал с янтарной жидкостью, на лице — та самая снисходительная улыбка, от которой у неё когда-то подкашивались ноги, а теперь сводило скулы. — Привет, — сухо бросила она, отбрасывая с лица прилипшую прядь. Он не ответил. Его взгляд — масляный, оценивающий — медленно пополз по её фигуре, скользнул по тонким бретелям, задержался на ключицах, спустился ниже, к разрезу на бедре. — Я надеялся, что ты придёшь, — наконец произнёс он, делая глоток. — Ты… изменилась. Выглядишь как-то… странно. — Это называется «хорошо», Максим. Запиши, если забыл слово. — Не уверен, — Макс поморщился, указывая бокалом на её наряд. — Зелёный тебе не идёт. Делает кожу бледной, как у покойницы. Помнишь то красное, которое я дарил тебе на день рождения? Вот в нём ты была королевой. Живым огнём. А это… — он пренебрежительно махнул рукой. — Какая-то болотная тоска. Ану передёрнуло, словно от пощёчины. «Зелёный тебе не идёт». Каждое слово было плевком в ту магию, что случилась в примерочной. Алекс выбрал этот шёлк, касался этой ткани, смотрел на неё в этом платье так, будто она — восьмое чудо света. — Иди к чёрту, — выплюнула она, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мне нравится это платье. И моему парню тоже. Максим громко рассмеялся, запрокидывая голову. — Парню? — переспросил он, шагая к ней вплотную. — Тому самому, на которого вы с Юлькой поспорили? Да брось, Ань. Мы же взрослые люди. Его рука, влажная и горячая, легла ей на талию — ровно туда, где всего час назад были пальцы Алекса. Но если от прикосновений татуировщика по коже бежали мурашки, то от хватки Максима хотелось отмыться с хлоркой. — Хватит ломаться, — его голос стал ниже, приобретая вкрадчивые, сальные нотки. — Я же вижу, ты одна. Пьяная, растерянная, в этом нелепом тряпье… Давай вернём всё назад? Поехали ко мне. Я вызову такси. — Убери руки! — Ана попыталась отшатнуться, но он держал крепко, сжимая шёлк до хруста. Алкоголь сыграл злую шутку: вместо силы он дал лишь головокружение. Мир качнулся. — Ну чего ты… — зашептал он, наклоняясь к самому её лицу. — Один поцелуй. И ты вспомнишь, как нам было хорошо. — Нет! Максим, не смей! Он накрыл её губы своими — мокрыми, настойчивыми, со вкусом спирта и самодовольства. Мерзкий поцелуй, от которого её скрутило до тошноты. Ана уперлась ладонями ему в грудь и с силой, вложив в это движение всё свое отвращение, толкнула. — Я сказала «нет»! У меня есть другой! Отстань! Максим пошатнулся, но не отступил. В его пьяных глазах вспыхнуло злое, упрямое раздражение. — Да какой другой, Аня? — рявкнул он, перекрикивая бит. — Хватит врать! Ты никому, кроме меня, не нужна со своими закидонами. Прекращай истерику, на нас смотрят. Он снова потянулся к ней, на этот раз грубо хватая за предплечье, намереваясь утащить с танцпола силой. — Пошли. Я вызову такси, и мы… Договорить он не успел. Чья-то ладонь перехватила его запястье. Без рывка и драмы — просто сомкнулась на руке Максима с такой стальной, безжалостной силой, что тот ойкнул от неожиданности и разжал пальцы. Звон разбитого бокала потонул в грохоте музыки, но янтарные брызги виски разлетелись по полу. Романова подняла затуманенный взгляд. Рядом, возвышаясь над ними тёмной скалой, стоял Алекс. Его тяжёлый, немигающий взгляд был прикован к ней — растрёпанной, дрожащей, с размазанной помадой. — Руки убрал, — спокойно, почти скучающе бросил он в сторону её бывшего, отшвыривая его кисть так, словно коснулся чего-то склизкого. — Ты кто такой… — взвился Максим, потирая покрасневшее запястье, но тут же осёкся, наткнувшись на ответный взгляд. В серых глазах напротив было столько ледяного, абсолютного спокойствия, что желание качать права у Максима отмерло на уровне инстинкта самосохранения. Алекс сделал шаг вперёд, вклиниваясь между ними, отрезая Ану от прошлого своей широкой спиной. Он наклонился к самому уху, игнорируя толпу, музыку и официанта, который уже спешил к луже виски. — Всё, натанцевалась? — его голос прозвучал ровно, но в нём лязгнули стальные нотки. — Погуляла и хватит. Поехали домой, малышка. Ана моргнула, глядя на него снизу вверх, не веря своим глазам. Он пришёл за ней, наплевав на её запреты и свою гордость. — Алекс… — выдохнула она, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. — Куртка в гардеробе? — деловито уточнил он. Кивок. — Отлично. Он крепче прижал её к боку, буквально приклеивая к себе, и развернул к выходу, не удостоив Максима даже прощальным кивком. Бывший так и остался стоять посреди танцпола — растерянный, униженный, с пятном на рубашке и полным непониманием того, что за асфальтоукладчик только что по нему проехался. Путь к выходу лежал мимо VIP-зоны. Юля сидела с открытым ртом, застыв с бокалом мартини на полпути к губам. На секунду Ана встретилась с подругой взглядом. В глазах «Змеи» плескался шок. И, кажется, страх.

***

Подъём на третий этаж превратился в полосу препятствий. Ана, укутанная в объёмный пуховик, напоминала сломанную куклу. Ноги её не слушались, сапожки цеплялись за ступени, и она висела на Алексе мёртвым грузом, постоянно норовя сползти по стене. Скользкая ткань куртки мешала нормально ухватить её под локоть, рука то и дело соскальзывала. На пролёте второго этажа, когда Ана в очередной раз чуть не клюнула носом в грязные перила, терпение Алекса лопнуло. Он подхватил её под колени и спину, одним рывком поднимая на руки, отметив, что она оказалась неожиданно лёгкой, несмотря на слои одежды. Романова тут же инстинктивно обхватила его за шею и уткнулась холодным носом в воротник его рубашки, что-то неразборчиво бормоча. В квартире их встретил недовольный Супер-кот, но Алекс даже не взглянул на шипящий комок шерсти под ногами. Он пронёс свою ношу по тёмному коридору, стараясь не сшибать плечами косяки, вошёл в спальню и осторожно сгрузил Ану на край кровати. — Всё, ты дома, — выдохнул он, чувствуя, как с непривычки ноют руки. — Ложись спать. Он выпрямился, собираясь развернуться и уйти на кухню за водой, но Ана вдруг громко всхлипнула. — Останься! — взмолилась девушка, и язык её предательски запнулся. — Мне нужно тебе что-то сказать. — Ана, давай завтра… — Нет! Сейчас! Она вцепилась в его запястье обеими руками и дёрнула на себя с неожиданной, пьяной силой. Алекс, расслабившийся и не ожидавший подвоха, потерял равновесие. Мир качнулся. Чтобы не рухнуть на неё всем своим весом и не раздавить, он успел выставить руку, с силой ударившись ладонью о матрас у самой её головы. Они оказались лицом к лицу. В полумраке спальни её глаза превратились в огромные, чёрные озёра, полные слёз. Изумрудное платье задралось, открывая бёдра, но Алексу сейчас было не до этого. — Ты хороший… — прошептала Ана, касаясь пальцами его щеки. — Ты такой хороший, Снеговик… А я — мразь. — Ты просто пьяна, — выдохнул Третьяков, чувствуя, как её дыхание опаляет кожу. — Я знаю! — по виску скатилась одинокая слеза, потерявшись в волосах. — Я пью, потому что мне страшно. Знаешь, что будет в новогоднюю ночь? — Салют? — Нет. Конец света. Моего личного света. Она шмыгнула носом, и её лицо исказилось гримасой боли. — Я побегу голая. По кампусу. Вокруг ёлки. Пока Юля будет снимать это на телефон. Алекс нахмурился. — Что за бред? — Спор! — выдохнула она ему в лицо. — Месяц назад. Правда или действие. Я проспорила, Алекс. Она провела пальцем по его губам. — Задание было — затащить тебя в постель. Трахнуть и предоставить доказательства. Трусы… или фото… Алекс замер. Слова ударили под дых сильнее, чем профессиональный хук справа. В голове щёлкнуло, и пазл сложился. Значит, вот оно что. Всё это время — её внезапное появление в студии, навязчивое желание «дружить», странные взгляды, просьба научить целоваться… Это был грёбаный пранк. Она просто хотела выиграть спор. А он, идиот, поверил. Растаял. Впустил её в свою берлогу, позволил вешать игрушки на ёлку и пить из своей кружки. Он был для неё целью. Заданием. Ему резко захотелось отстраниться. Встать, стряхнуть её горячую руку, как ядовитую змею, и уйти. Запереться в студии и больше никогда не выходить. «Я был прав. Никому нельзя верить. Ей не нужны мои чувства, только галочка в списке побед». Но Ана вдруг сжала ткань его рубашки в кулаках, притягивая его обратно. — Я проиграла! — радостно, с надрывом объявила она. — И я так рада, Алекс! Ты не представляешь, как я рада! Третьяков моргнул, сбитый с толку. — Рада? — переспросил он холодно. — Тому, что будешь бегать голой на морозе? — Да! — она яростно закивала, и слёзы брызнули из глаз. — Потому что ты… ты гей! Она прижалась лбом к его груди, пряча лицо. — Слава богу, что у меня не вышло. Потому что я не хотела тебя использовать. Сначала хотела, да. Думала: «Ну, очередной пафосный козёл, подумаешь». А ты… Она всхлипнула. — Ты настоящий… Её взгляд, расфокусированный и пьяный, был полон такой искренней, щенячьей нежности, что у Алекса перехватило горло. — Как я могла бы переспать с тобой ради спора, а потом бросить? Это же подло. Ты же живой. Ты мой друг. Я не могу так с тобой. Я лучше сдохну от стыда у этой ёлки, буду платить Юле эти сто пятьдесят тысяч всю жизнь, но я тебя не предам. Ярость, вскипевшая секунду назад, погасла так же внезапно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь горький пепел вины. В груди заныло — тупо, тяжело. Ана не знала правды. В её пьяной, искренней картине мира он оставался недоступным, и этот факт воспринимался не как препятствие к победе, а как священная граница, которую нельзя переступать. Любая другая на её месте пошла бы до конца. Опоила, обманула, шантажировала, сыграла бы на жалости, попыталась соблазнить любой ценой — что угодно, лишь бы не платить огромный долг и не бежать голой на морозе под камерами телефонов. Но Романова выбрала позор. Между собственным унижением и предательством их дружбы она, не колеблясь, выбрала первое. И кто из них после этого лжец? Он, придумавший легенду, чтобы трусливо отгородиться от мира? Или эта хрупкая, пьяная девочка, готовая прыгнуть в пропасть, чтобы сберечь его покой? Её честность обезоруживала. Её жертвенность заставляла Алекса чувствовать себя последним подлецом. — Сто пятьдесят тысяч? — тихо переспросил он. — Это цена спора? — Ага, — шмыгнула она. — У меня нет таких денег. Поэтому придётся бежать. Долг чести. Замёрзну, наверное. Опозорюсь на весь универ. Но зато… зато я тебя не обманула. Ну, почти. Она снова потянулась к его лицу, погладив лёгкую щетину на подбородке. — Ты мой лучший друг, Третьяков. Единственный нормальный мужик в моей жизни. Жалко, что тебе нравятся парни. Мы бы были красивой парой, да? — Ана… — прохрипел он. Ему хотелось в тысячный раз сказать: «Я не гей. Я хочу тебя так, что зубы сводит. И тебе не надо никуда бежать. Я дам тебе этот чёртов секс. Прямо сейчас. И деньги я дам. И Юлю заткну. Я сделаю всё». Но она была пьяна. — Ты не побежишь, — твёрдо сказал Алекс, накрывая её ладонь своей. — Побегу. — Нет. Спи. Он аккуратно высвободился из её хватки, но не ушёл, натянул на неё одеяло, укрывая до самого подбородка. Ана сонно завозилась, устраиваясь удобнее. — Ты пахнешь так вкусно… — пробормотала Романова уже на грани сна. — Для гея ты слишком вкусно пахнешь, Снеговик… Алекс наклонился и поцеловал её в лоб — целомудренно, бережно. — Никто никуда не побежит, — тихо сказал он в темноту. — Я всё исправлю.