Глава 10. Вишневый пирожок и зеленый горошек

Алекс сидел в кресле напротив кровати, наблюдая за тем, как из-под одеяльного кокона медленно выползает лохматая рыжая голова. — О-о-ох… — донёсся стон, полный вселенской скорби. Третьяков усмехнулся, делая глоток кофе. — Доброе утро, алкоголичка. Рыжая макушка резко дёрнулась, тут же поморщившись от боли. Глаза распахнулись, фокусируясь на госте. В карих глазах читался чистый, неразбавленный ужас. — Алекс? — хриплый шёпот напоминал скрип несмазанной двери. — Ты… ты здесь? — Здесь. Он кивнул на прикроватную тумбочку, где уже стоял спасительный бумажный пакет с логотипом «М». — Ешь. Там американо без молока, биг-мак и вишнёвый пирожок. Говорят, помогает воскреснуть из мёртвых. Ана застонала, натягивая одеяло до самого носа. Стыд накрыл её волной, видимой даже невооружённым глазом. — Боже… Скажи, что я вчера молчала. Скажи, что я просто пришла, упала и уснула. Пожалуйста. Алекс отставил свой стакан и подался вперёд, уперевшись локтями в колени. — Ты была очень красноречива. Я узнал много нового. Про спор. Про сто пятьдесят тысяч. И про забег голышом вокруг ёлки. Ана зажмурилась, словно ожидая удара, плечи дрогнули. — Простииии, — глухо донеслось из-под одеяла. — Я пойму, если ты захочешь уйти. — Никуда я не пойду. Тон был таким спокойным и будничным, что одеяло слегка сползло вниз, открывая один недоверчивый глаз. — Ты… не злишься? Я же поспорила на тебя. Как на вещь. — Злился. Минут пять. Не думал, что я такой отходчивый. Алекс встал, подошёл к кровати и сел на край. — Ты готова была опозориться на весь универ, лишь бы не «использовать» меня. Это… — он запнулся, подбирая слово, — впечатляет. Но бегать голой ты не будешь. — А что мне делать? — Ана резко села, забыв про головную боль. Вид у неё был жалкий и растерянный. — У меня нет денег, Алекс. Юля сожрёт меня. — Мы выиграем этот спор. — Что? — глаза округлились. — Но… условие… Щёки Аны, несмотря на бледность похмелья, мгновенно залились густым румянцем. Она нервно сглотнула, переводя взгляд с его лица на свои руки. — Ты имеешь в виду… переспать? По-настоящему? Голос дрогнул. Алекс почувствовал, как внутри всё натянулось. Искушение сказать «да» было почти невыносимым. Воспользоваться моментом, её чувством вины, её согласием… Но не так. Не сейчас. Не когда она похожа на испуганного воробья. — Нет, — он покачал головой и увидел, как в её глазах мелькнуло… разочарование? — Юле нужны доказательства. Фото. Засос. Следы бурной ночи. Мы устроим ей спектакль. Ана моргнула, переваривая информацию. — Спектакль? — Фотосессия. Сделаем пару кадров. Я поставлю тебе засос. Настоящий. Отправим ей. Если Юля поверит — ты выиграла. Если начнёт возникать и требовать видео — чёрт с ней, я дам тебе эти деньги. Сто пятьдесят кусков — не цена для твоей репутации. — Ты… ты дашь мне деньги? — прошептала она, глядя на него, как на сошедшее с небес божество. — Если понадобится. Но сначала попробуем обойтись засосом. Я не хочу дарить этой суке ни копейки. Ана вытерла слёзы и потянулась к шуршащему пакету. Дрожащие пальцы выудили горячий картонный конверт. Укус. Сухой треск золотистой корочки — и наружу вырвалась густая, тёмно-бордовая начинка. Вишня. На бледные щёки медленно возвращался румянец, разглаживая страдальческую морщинку между бровей. Алекс невольно засмотрелся. На фоне бледной кожи этот цвет казался кричаще-ярким, почти неоновым. Глянцевая, горячая капля джема застыла в уголке губ, готовая сорваться вниз. В голове мгновенно всплыл эскиз, над которым они сидели в студии. Две вишенки, связанные узлом. Те же самые линии. Тот же самый насыщенный, глубокий красный — цвет чернил, цвет страсти и жизни, которая прямо сейчас, с каждым глотком этой приторной сладости, возвращалась в её тело. — Ты лучший, Снеговик, — пробормотала Романова с набитым ртом, облизывая испачканный палец. — А… — она замялась, опустив глаза, — засос куда ставить будем? Алекс усмехнулся, заставляя себя перевести взгляд с её губ на глаза. — Куда хочешь. На шею, ключицу или грудь. Решим после завтрака.

***

— Я в душ, — объявила Ана, скомкав жирный пакет из-под макдака, и вытерла рот тыльной стороной ладони. — От меня воняет, как от бомжа. Она сползла с кровати. Босые ступни коснулись пола неуверенно, но равновесие удержали. — Полотенце найдёшь? Или тебе помочь? — Алекс сделал глоток остывающего кофе, наблюдая за ней поверх края стакана. — Обижаешь. Я же дома. Романова направилась к шкафу, на ходу расстегнула молнию, повела плечами и позволила изумрудному шёлку скользнуть вниз, к лодыжкам. Похмельная беспечность — или святая уверенность в том, что «подружке» Алексу женские прелести до лампочки — сыграла злую шутку. Платье упало на пол мягкой зелёной лужицей. Ана осталась в одних кружевных трусиках и лифе и наклонилась к нижней полке за домашними штанами. Кофе встал у Алекса поперёк горла. Зрелище открылось… оглушительное. Молочно-белая кожа, позвонки, выступающие хрупкой цепочкой, узкая талия, переходящая в женственный, мягкий изгиб бёдер. Чёрное кружево белья контрастно врезалось в светлую плоть, подчёркивая округлости. Третьяков стиснул бумажный стаканчик, чувствуя, как тот проминается под пальцами. Ему следовало отвернуться. Прямо сейчас. Проявить благородную слепоту. Он уже начал отводить взгляд, проклиная свою трещащую по швам выдержку, когда глаза зацепились за деталь, грубо разрушающую эту эстетическую идиллию. На левой ягодице, чуть ниже кружевной каймы, синело грязное пятно. Алекс прищурился. Татуировка. Если это убожество можно было так назвать. Старая, поплывшая, с выбитым пигментом — словно кололи её тупой иглой и жжёной резиной на какой-то прокуренной кухне. Линии были рваными, цвет ушёл в трупную синеву, но разобрать надпись всё еще было можно. Кривые, дрожащие буквы складывались в слово. «Maxim». Смысл прочитанного дошёл с опозданием на долю секунды, но эффект был сравним с прямым ударом в солнечное сплетение. В висках застучало — гулко, тяжело. Ревность, горячая, ядовитая и абсолютно иррациональная, скрутила внутренности в тугой узел. Это было клеймо. Метка собственности. Тот слащавый ублюдок из клуба пометил её. Застолбил территорию на самом интимном, скрытом от чужих глаз участке кожи, чтобы каждый раз, когда она раздевается, видеть своё имя. И она носила это на себе. Каждый день. — Что это за хрень? — вопрос вырвался сам собой. Голос упал до рычащих басов, в нём лязгнул металл, которого Алекс не планировал показывать. Ана вздрогнула всем телом, резко выпрямляясь. Серые спортивные штаны в её руках дёрнулись, но она не успела ими прикрыться. Проследив за его тяжёлым, немигающим взглядом, девушка вспыхнула мгновенно — густая краска залила шею, плечи и даже лопатки. — Ты… ты про что? — Про этот партак. — Третьяков кивнул на её бедро, не в силах отвести глаз от синих, поплывших букв. — «Максим»? Серьёзно? Ты набила имя бывшего на заднице? Ана судорожно прижала штаны к бёдрам, используя их как жалкий щит, пытаясь спрятать позор. В глазах заметалась паника пополам с мучительным стыдом. — Это… это ошибка молодости! — выпалила она, вжимаясь лопатками в полки шкафа. — Мне было восемнадцать! Я была влюблена, пьяна и глупа! — Ты его любишь? Вопрос вылетел быстрее, чем Алекс успел прикусить язык. Он резко встал с кресла, сокращая дистанцию в два шага. Пустой бумажный стаканчик в кулаке жалобно хрустнул, превращаясь в комок. Ему нужно было знать. Прямо сейчас. Не как другу. Как мужчине, который сходил с ума от мысли, что кто-то другой касался этой кожи. — Что? Нет! — Ана возмущённо фыркнула, едва не запутавшись в штанинах, пока поспешно натягивала их, лишь бы скрыться от его рентгеновского взгляда. — Ты видел его вчера? Я его ненавижу. А эту татуху — ещё больше. — Тогда почему не свела? — Третьяков не отступал, продолжая буравить взглядом серую ткань, скрывшую уродливые синие буквы. — Потому что это больно! И долго! А лазер стоит как крыло от самолета, — буркнула она, наконец справившись с одеждой. — Я всё время откладывала. Думала: «Ну, кто её там увидит, кроме меня и мочалки?». «Я увидел», — мрачно подумал Алекс. — Собирайся, — скомандовал он. Ана замерла с футболкой в руках, так и не донеся её до головы. — Куда? — Сперва в душ. Приводи себя в порядок. А потом мы едем в студию. — В студию? — она нахмурилась, явно не понимая логики. — Зачем? Мы же собирались… ну, делать фото для Юли. Здесь. Разве нет? — Фото подождёт, — отрезал Алекс тоном, не терпящим возражений. — Юля переживёт задержку в пару дней. А вот это, — он неопределённо махнул рукой в сторону её ягодиц, — я уберу сегодня же. — Что? — глаза Аны округлились до размеров блюдец. — Перебьёшь? Прямо сейчас? Но… Алекс, у меня нет денег! У тебя завышенный прайс. Я не могу… — Бесплатно. Слово упало в тишину комнаты тяжёлым камнем. Ана замолчала, глядя на него с недоверием и лёгким испугом. — Бесплатно? С чего вдруг такая щедрость? — Считай это моим подарком на Новый год, — Алекс скрестил руки на груди, принимая свою любимую оборонительную позу. — Я художник. Мне физически больно знать, что моя… подруга ходит с таким дерьмом на теле. Это личное оскорбление моему чувству прекрасного. Ана наконец натянула футболку, скрывая ключицы, но растерянность никуда не делась. — Я не могу принять такой подарок! Это слишком дорого! И у меня для тебя ничего нет… Я даже носки с оленями тебе не купила! И вообще, я думала, мы быстро сделаем фото, и я пойду страдать домой… Алекс шагнул к ней вплотную, заставляя её запрокинуть голову. В его груди поднималось странное, тёмное чувство — смесь собственничества и нежности. — Мне не нужны носки, — тихо произнёс он. — И фото мы сделаем, не переживай. — А что тебе нужно? — её голос дрогнул. — Если не деньги и не носки? Он посмотрел ей прямо в глаза, карие и внимательные. — Ты. — В смысле? — Тридцать первого числа. Новый год. Отпразднуем вместе. Только ты и я. Сделаем это чёртово фото для Юли, отправим его, а потом просто нажрёмся оливье под салюты. Ана растерянно моргнула, переваривая предложение. — Ты хочешь встречать Новый год со мной? Вдвоём? — Да. Это будет твоей платой. Ты терпишь моё общество и режешь салаты, а я избавляю твою задницу от имени бывшего. Идёт? Ана закусила губу, раздумывая. — А что набьём? — тихо спросила она, и в её глазах зажёгся робкий огонек надежды. — Вместо имени? Алекс вспомнил каплю вишнёвого джема на её губах этим утром, а ещё эскиз в блокноте, который она помогла оживить. — Вишни, — сказал он, не раздумывая. — Те самые. Помнишь эскиз? Ана улыбнулась. Слабо, но искренне. — Помню. Они мне нравились. — Значит, договорились.

***

Алекс щёлкнул выключателем кольцевой лампы, заливая кушетку ярким, бестеневым светом. Натянул чёрные нитриловые перчатки — привычный звук резины, плотно обхватывающей пальцы, обычно работал как тумблер: эмоции выкл, профессионализм вкл. Но сегодня тумблер заело. Он переставил флакон с трансферным гелем. Потом зачем-то сдвинул его обратно на миллиметр. Проверил вольтаж на блоке питания, хотя выставлял его минуту назад. Пальцы, привыкшие к ювелирной точности, предательски подрагивали, выдавая внутренний шторм. — Ложись на живот, — скомандовал он, не оборачиваясь. Голос удалось удержать в регистре «врач на осмотре», хотя горло пересохло. — Штаны приспусти так, чтобы полностью освободить левую сторону. Ана, всё еще зеленоватая после похмелья, нервно хихикнула за его спиной. — Чувствую себя как на приёме у проктолога. — Я лучше, — буркнул Алекс, перебирая эскизы на столике. — И картинки у меня интереснее. Взгляд упал на нужный лист трансферной бумаги. Две вишни. Сочные, крупные, с глянцевыми бликами и сплетёнными в узел черенками. Он рисовал их, думая о её губах, а теперь этот рисунок должен был перекрыть её прошлое. Алекс взял лист, чувствуя подушечками пальцев шершавость бумаги — его знамя, которое он, без зазрения совести, собирался водрузить на завоёванной территории. За спиной раздался шорох — мягкий звук ткани, скользящей по коже. Затем скрипнула кожа кушетки, принимая вес её тела. Глубокий, судорожный вздох. — Готова, — тихо донеслось до него. Третьяков развернулся, сжимая эскиз в руке, как оружие. Ана лежала ничком, уткнувшись лицом в отверстие подголовника, спрятавшись от мира. Её руки были сцеплены над головой, ухватившись за края кушетки, выдавая напряжение. Серые спортивные штаны были стянуты вниз, небрежно собравшись складками на середине бедра. Под безжалостным светом лампы её кожа казалась ослепительно белой, почти прозрачной. Идеальный изгиб поясницы переходил в округлость ягодицы — мягкую, живую, тёплую. Его взгляд неизбежно сполз к синему пятну. «Maxim». На фоне этой безупречной белизны уродливые, расплывшиеся буквы выглядели как грязный плевок. Профессиональная злость смешалась с мужской яростью, наконец-то возвращая рукам твёрдость. Ему не терпелось стереть это. Уничтожить. — Сейчас будет холодно, — предупредил он, шагая к кушетке и обильно смачивая салфетку обезжиривателем. Холодная, пропитанная спиртом салфетка коснулась кожи. Ана вздрогнула, покрываясь мурашками. Алекс действовал жёстко. Он тёр многострадальный участок с таким усердием, словно надеялся содрать имя бывшего еще до того, как в дело пойдёт игла. Стереть. Уничтожить. Очистить холст. Следом пошёл трансферный гель, а за ним — бумага. Третьяков прижал лист ладонью, выждал пару секунд, чтобы состав впитался, и аккуратно потянул за уголок. Синее, расплывшееся клеймо исчезло. Теперь его надежно перекрывали чёткие, фиолетовые контуры двух крупных вишен на веточке. Эскиз лёг идеально, вписываясь в изгиб тела так, будто был там всегда. — Взгляни, — он поднёс зеркало, позволяя ей увидеть отражение через плечо. — Идеально, — шумно выдохнула с облегчением Ана. — Прощай, Максим. — Скатертью дорога. Алекс отложил зеркало и зачерпнул пальцем немного вазелина, нанося тонкий, блестящий слой на рабочую зону. Кожа под его рукой была горячей, живой. — Готова? — Как никогда. Тишину студии разрезало мерное жужжание машинки. Алекс склонился ниже, касаясь предплечьем её бедра. Левая рука в чёрной перчатке легла на ягодицу, растягивая кожу, превращая мягкую плоть в упругое полотно. Игла коснулась тела. Ана резко втянула воздух сквозь зубы. Ягодичная мышца под пальцами Алекса непроизвольно дёрнулась, сжалась в твёрдый, каменный комок — рефлекс, который невозможно контролировать головой. — Тише… — его голос упал до низких, вибрирующих частот. — Не зажимайся. — Это… странно, — прошипела она в подушку. — Не столько больно, сколько… печёт. И щекотно внутри. Мышца сама прыгает. — Знаю. Расслабь булки, Романова. Буквально. Он усилил нажим левой руки, фиксируя её жестче, не давая дёргаться. Первая линия — уверенная, чёткая — легла поверх старого рисунка. Вслед за жалом иглы выступили крошечные бисеринки сукровицы, тут же смешиваясь с чёрным пигментом. Алекс стёр их салфеткой — резким, смахивающим движением — и снова коснулся её кожи. Теперь, когда первый шок прошёл, он вошёл в ритм. Жужжание машинки, запах ванили, вазелина и спирта, тепло, исходящее от её тела — всё это слилось в единый транс. Левая ладонь, обтянутая чёрным нитрилом, почти срослась с её бедром. Каждый проход иглы ощущался как акт присвоения. Он переписывал её историю. С каждым уверенным штрихом имя того козла уходило в небытие, погребённое под плотными чёрными линиями его рисунка. Жужжание машинки стихло. Алекс промакнул салфеткой выступившую сукровицу, оценивая результат. Контур лежал идеально. — Ты как? — спросил он, отщёлкивая использованный картридж. — Живая? — М-гм, — глухо донеслось из отверстия подголовника. Ана чуть пошевелила затёкшими плечами. — Терпимо. Ты садист, Третьяков. Она помолчала секунду и добавила тише, почти сонно: — Но руки у тебя очень нежные. Комплимент ударил под дых, заставив сердце пропустить удар. Алекс замер с новым модулем в руке. Хорошо, что медицинская маска скрывала половину лица, потому что скулы предательски напряглись. — Профессиональный навык, — буркнул он, стараясь вернуть голосу рабочую сухость, и вставил картридж с широкой спайкой игл для закраса. — Расслабься. Самое сложное позади. Ты умница, Вишенка. В ход пошёл цвет. Красный. Цвета артериальной крови. Алекс работал плотно, наслаивая пигмент, безжалостно загоняя его под эпидермис. Ему нужно было перекрытие. Тотальное. Чтобы ни одна синяя чёрточка старого позора не пробилась сквозь сочную мякоть его вишен. Ягоды наливались цветом, обретали объём, вспыхивали яркими белыми бликами, становясь гиперреалистичными. Для Третьякова это стало почти мистическим актом. Ему казалось, что вместе с краской он вбивает в неё своё желание. Свою страсть, которую месяц запирал внутри. Ана больше не вздрагивала. Лишь тяжелее дышала и иногда, когда игла проходила по особенно чувствительному участку ближе к внутренней стороне бедра, тихо, сквозь зубы постанывала. От этих сдавленных звуков у Алекса каждый раз сжималось всё внутри, а кровь приливала совсем не к голове. — Всё. — Максима больше нет? — спросила она шёпотом. — Нет, — ответил он хрипло. — Теперь здесь только я. В смысле… моя работа, — быстро поправился Третьяков. Он отложил инструмент, взял щедрый ком бумажных полотенец, пропитал их очищающей пеной и одним уверенным, широким движением стёр с её кожи остатки краски, вазелина и сукровицы. Кожа вокруг рисунка покраснела и припухла, реагируя на травму, но сами вишни горели на этом фоне чистым, ярким пламенем. Идеальная работа. Никакого «Максима». Алекс смотрел на результат и чувствовал дикую, первобытную гордость. — Вставай аккуратно. Голова может закружиться. Иди смотри. Ана медленно, кряхтя, как старушка, сползла с кушетки. Ноги её плохо слушались после пары часов неподвижности. Она доковыляла до ростового зеркала, повернулась к нему спиной и вывернула шею, заглядывая через плечо. Её глаза расширились. — Боже… Алекс… Она провела пальцем в воздухе, боясь коснуться свежей раны, словно не веря своим глазам. — Это… это охренеть как красиво. Они как настоящие. Она резко развернулась к нему. В глазах блестели слёзы, но на этот раз — чистого облегчения. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал. Я как будто… отмылась. Импульсивно, не думая, она шагнула к нему и крепко обняла, прижавшись всем телом, уткнувшись носом ему в плечо. Алекс замер, пойманный врасплох. Его руки, всё ещё в чёрных перчатках, испачканных краской и вазелином, зависли в воздухе. Он стоял, ощущая её тепло, её дрожь и благодарность, и боролся с желанием наплевать на грязь и сжать её в ответ. — Я рад, — голос прозвучал хрипло, выдавая усталость. — Давай заклеимся. Он отрезал кусок заживляющей плёнки. Его ладони — теперь уже без перчаток, тёплые и сухие — в последний раз коснулись её ягодицы, разглаживая прозрачный материал, выгоняя пузырьки воздуха, обеспечивая герметичность. — Пять дней не снимать. В горячей ванне не откисать. Потом снимешь под душем, промоешь и будешь мазать кремом. Я дам с собой. — Слушаюсь, мой господин. Ана осторожно, морщась, натянула штаны. Ткань коснулась свежей татуировки, и она тихо шикнула. Но улыбка не сходила с её лица. — Ну что, мы квиты? — спросила она, сияя. — Да. Встретимся тридцать первого.

***

Ана приехала в шесть — буквально ввалилась в прихожую, румяная с мороза, с двумя огромными, неподъёмными пакетами, из которых жизнерадостно торчал пучок зелёного лука и хрустящий багет. — Доставка праздника! — объявила она, сгружая ношу на пол и стягивая шапку. Рыжие волосы, наэлектризованные шерстью, тут же встали дыбом, превратив её в одуванчик. — Фух, я думала, меня затопчут в супермаркете за последнюю банку горошка. Она по-хозяйски прошла на кухню, на ходу расстёгивая пуховик. Под ним оказался уютный, безбожно растянутый розовый свитер крупной вязки, сползающий с одного плеча, и мягкие домашние штаны. Никаких платьев, никаких блёсток. — Так, Третьяков, — скомандовала Романова, закатывая рукава. — План такой: ты режешь, я смешиваю, командую и слежу за духовкой. Я купила свинину, запечём с травами. И включи музыку. Что-то новогоднее, срочно! Алекс послушно поставил иглу на винил. Мягкий, бархатный баритон Дина Мартина заполнил кухню, смешиваясь со звуком закипающей воды. «Oh, the weather outside is frightful…».  Ана, разбирающая пакеты, вдруг подхватила мотив и начала подпевать, кошмарно фальшивя и на ходу переводя текст на русский: — О, погода на улице — дрянь! Но огонь такой восхитительный! И так как нам некуда идти! Пусть идет снег! Пусть валит этот чёртов снег! Она так уморительно морщила нос, пытаясь попасть в ноты, и так отчаянно жестикулировала батоном колбасы, что Алекс не выдержал. Он рассмеялся — искренне, громко, запрокинув голову. А потом, повинуясь внезапному импульсу, шагнул к ней, перехватил её руку с колбасой и быстро, крепко поцеловал в разрумянившуюся щеку. Ана осеклась на полуслове. Её глаза расширились, а румянец стал ещё ярче, заливая шею. — Это… за вокал, — пояснил Алекс, отступая, чувствуя, как у самого горят уши. На кухне повисла неловкая тишина, которую разбавлял только Дин Мартин, продолжавший петь про снег. — Фартук, — первой пришла в себя Ана, хватаясь за нож, как за спасательный круг. Голос её предательски дрогнул. — У тебя есть фартук? Я не хочу заляпать свитер майонезом. — Есть. Чёрный. Как моя душа, — привычно съязвил Третьяков, пытаясь вернуть общение в безопасное русло подколок. Он достал из ящика свой рабочий фартук, плотный, с парой пятен от краски, и подошёл к ней сзади, чтобы надеть через голову. Ана замерла, послушно подняв руки, чтобы продеть их в лямки. Простое бытовое действие в тесном пространстве кухни вдруг стало невыносимо интимным. Алекс накинул ткань ей на шею. Его ладони скользнули по её плечам, расправляя лямки, чувствуя тепло её тела сквозь крупную вязку свитера. — Завяжи, — тихо попросила она, не оборачиваясь. Алекс обхватил её талию, затягивая пояс на пояснице. Одно движение — и он мог бы уткнуться носом в её шею, прижать к себе по-настоящему, не по-дружески… — Готово, — хрипло сказал он, заставляя себя отступить на шаг. Работа закипела. Его кухня, обычно стерильная и пустая, мгновенно превратилась в уютное поле боя. На столешнице громоздились банки с соленьями, в раковине дымилась кастрюля с овощами, а духовка уже разогревалась, ожидая мясо. Алекс, привыкший к ювелирной точности с тату-машинкой, шинковал огурцы и колбасу с пугающей скоростью, выдавая идеально ровные кубики. — Охренеть, — восхищённо заметила Ана, отвлекаясь от маринада для мяса и наблюдая за мельканием лезвия. — У тебя там линейка в глазах встроена? — Годы практики, — он подмигнул ей, сбрасывая кубики в миску. — Кстати, как задница? — Ноет, — честно призналась она, осторожно присаживаясь на край высокого барного стула. — Чешется под плёнкой. Но это приятная боль. «Сегодня я всё скажу. Сегодня я скажу правду». — Попробуй, — голос Аны вырвал его из мыслей. Она стояла перед ним, протягивая ложку с салатом. В её глазах плясали лукавые бесята. — Хватит огурцов? Или ещё добавить? Алекс послушно открыл рот. — Идеально, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, игнорируя ложку. — Самый вкусный оливье в моей жизни. Ана смутилась, порозовела ещё сильнее и резко отвернулась к плите, начав что-то нервно помешивать в сковороде. В воздухе повисло напряжение. Густое, тягучее, как мёд, и такое же сладкое. Они двигались по маленькой кухне, постоянно сталкиваясь локтями, бёдрами, спинами. Каждое случайное касание посылало по телу разряд тока. Ана смеялась над его шутками громче обычного, то и дело поправляла выбившиеся из пучка волосы, бросала на него быстрые, изучающие взгляды из-под ресниц. Она вела себя так, словно они уже пара. Словно это их сотый Новый год вместе, и вся эта ложь про гея и дружбу осталась в прошлой жизни. И Алекс наслаждался этим самообманом, зная, что скоро ему придётся его разрушить. К десяти вечера стол был накрыт. Алекс нашёл в шкафу чёрные готические свечи, оставшиеся с какого-то Хэллоуина — они странно, но стильно смотрелись рядом с хрусталём, мандаринами и огромной миской салата. Из духовки одуряюще пахло запечённым мясом. Ана сняла фартук, оставшись в своем объёмном розовом свитере, который делал её похожей на зефир. — Ну вот, — она окинула взглядом плоды их трудов. — Выглядит… уютно. Даже странно. — Почему странно? — спросил Алекс, открывая шампанское. — Потому что я привыкла к шуму. К толпе, к клубам. К тому, что нужно кого-то впечатлять, наряжаться в неудобные платья, играть роль роковой красотки… — она посмотрела на Алекса, и её взгляд смягчился. — А здесь… с тобой… мне не нужно притворяться. Я могу быть в трениках, с пучком на голове, петь мимо нот и чувствовать себя счастливой. Её слова резанули по сердцу. Она ценила его честность, которой не было. — Это ещё не всё, — тихо сказал Алекс, ставя бутылку на стол. Сердце начало отбивать тяжёлый ритм. — У нас ещё есть незаконченное дело. Фото для Юли. Ана хлопнула себя по лбу. — Точно! Я совсем забыла. Расслабилась. — Идём, — он протянул ей руку. — Сделаем это сейчас. А потом… потом поговорим.