Часть 3

Аккуратная, в идеально чистом, без единой соринки, чёрном костюме с белым галстуком. Такая чужая здесь, в городишке на краю цивилизации. Ни капли страха, только собранность: «Я знаю, что делаю». И ни капли жалости. Она из тех, кто не задумываясь, расстреливает паникёров. Может быть, даже из тех, кто стреляет в спины дезертирам. «Её правильно здесь не любят, — думает Ли, — и я не люблю. Но сейчас она наша единственная надежда». И делает шаг вперёд — первым из всех. — Я с вами. *** Кьяра руководит магами, чётко объясняя, как развернуть щит, как поддерживать его с минимальными затратами сил. Чертит гексаграммы; часть из печатей знакома Ли, часть — нет. Эти незнакомые печати Кьяра сдабривает капельками собственной крови. Какая-то высшая магия, недоступная. К воронке идут десять человек: шериф, трое полицейских, четверо охотников, сама Кьяра — и Ли. — Он же ребёнок совсем! — Этот ребёнок давал присягу. А я дала право выбора. Ли отворачивается от Кьяры, пытается посмотреть бабушке в глаза, но не может. «Это правда. Прости». — Будьте вы прокляты, — тихий, практически неслышный шёпот. И Ли понимает её; понимает, насколько подросток вообще может понять женщину, которая боится потерять единственного внука. Опасность где-то далеко, её даже нельзя увидеть, она только царапается где-то в душе коготками тревоги; а чужачка командует здесь, рядом, и в её голосе и взгляде только лёд и смерть. И она уводит за собой живых людей. Возможно, навсегда. Кьяра краем уха слышит бабушкины слова. И отвечает: — Уже давно. *** Над открывшейся воронкой вьются адские твари. Они похожи не то на воронов, не то на стервятников; громадные, со стальными, острыми, как ножи, перьями. — Я пойду впереди всех, к порталу. Попытаюсь его закрыть. Ваша задача — сдерживать птиц. Следить, чтобы ни одна не добралась ни до города, ни до меня. Кьяра оборачивается. В глазах кипит тьма — ни белков, ни радужек, ни зрачков. Кажется, что ещё немного — и за спиной откроются чёрные крылья. *** Клёкот оглушает. Он, вроде бы, похож на чаячий, но поражает своей чуждостью. Не должно быть на земле таких звуков. «Да это же сама смерть, — истерически думает Ли, — без посредников, сразу в бездну!» На секунду становится невыносимо страшно, так, что не пошевелишься, даже не закричишь. Исчезают звуки, остаётся только тонкий звон в ушах. Он замирает, не в силах даже закрыть глаза, и беспомощно смотрит, как приближается тварь. — Ты что?! — один из полицейских подбегает, отбрасывает Ли с пути птицы, кидает в неё каким-то боевым заклинанием. Наваждение моментально проходит, пелена спадает с глаз, и Ли чётко видит, как серые перья занимаются голубым пламенем. Но тварь будто бы не чувствует, что горит. Для неё нет ничего кроме голода. И ничто не мешает ей схватить когтями такого маленького, почти ничем не защищённого человека. — Стой! — кричит Ли. Только он уже ничего не успевает сделать. Ни одного звука. Ни одной капли крови. Может быть, полицейскому даже не было больно. Птица превращается в огненный шар и осыпается пеплом. Ли встаёт. На кончиках пальцев трещат искры - просто огонь. Он не умеет ничего другого, но это и не важно. За него ещё никогда никто не умирал.