Три испытания для стойкого секретаря

Оля ведьмой не была.  Точнее, не так.  Она была ей по профессии, но никогда не была по сути. А потому и должность у нее была соответствующая — секретарь директора. Никаких тебе научных экспериментов, никаких сложных заклинаний или, упаси боже, заговоров с приворотами. Сиди себе спокойно, бумажки перебирай да носи на подпись.  Впрочем, спокойно — это слово, имеющее относительное значение, если директор твой — ведьма высшей категории. Рядом с Кирой Анатольевной Шемаханской при даже самых простых должностных обязанностей эмоции и впечатления ежедневно варьировались от леденящего ужаса до детского восторга — такой уж была мноногранный Шемаханская человек. Но самой нелюбимой (и, впрочем, самой редкой) из эмоций, которые Оля вынуждена была испытывать на рабочем месте, было смущение. И она могла по пальцам и в точном хронологическом порядке назвать разы, когда ей приходилось на службе отчаянно краснеть. Первый раз был ярким и врезавшимся в память, как осколок разорвавшейся бомбы. Оля, тогда еще неопытная, привыкшая на первом месте работы к тому, что слухи — негласно прописанная в секретарских обязанностях необходимость, взяла за привычку подслушивать, о чем шепталась ее руководительница с подчиненными за стеной при помощи стетоскопа — обычного, медицинского, без всяких магических приблуд. И вот однажды, когда Кира Анатольевна была не в духе (над НУИНУ сгустились черные тучи, в холле полопались горшки с цветами, а весь отдел аналитики и прогнозов, умудрившийся тотально накосячить в годовом отчете, готов был коллективно идти агнцем на заклание), мудрая и добрая Алёна Игоревна Санина, водившая с Ольгой дружбу, посоветовала: «Пошлите машину за Кивриным, он поможет».  Ольга удивилась: чем в такой во всех смыслах грозовой ситуации мог помочь заместитель Шемаханской по науке? К аналитическому отделу он отношения не имел, а с директором у них, по Олиным наблюдениям, отношения были сдержанные, холодные и как будто даже напряженные. То-то они с таким нездоровым блеском в глазах сверлили друг друга взглядом каждое совещание. Но, раз Алёна Игоревна сочла нужным дать совет, стоило им воспользоваться, и Киврин, вызванный Ольгой по спецсвязи аж из леса под Владимиром, куда был направлен для корректировки документов исследователей потустороннего измерения леших, примчался в НУИНУ в рекордные сроки, как был — в зимнем тулупе, валенках, но почему-то всё равно при неизменном своем красном галстуке.  — Кира Анатольевна у себя? — мягко спросил он с такой трогательной, почти детской улыбкой, что Ольге стало за него страшно. — Да, но она в страшном бешенстве! Иван Степанович, будьте осторожны! Он поправил свои огромные очки в серебряной оправе и, благодарно кивнув, скрылся за дверьми кабинета.  Его не было двадцать, тридцать, сорок минут. Когда время визита перевалило за час, и без того сидевшая на нервах Ольга начала по-настоящему паниковать. Решив всё-таки на задворках сознания, что врываться в кабинет или звонить директору с мнимым докладом, чтобы спасти Киврина, всё-таки плохая идея, секретарь, мысленно поплевав три раза через плечо, достала из ящика стола заветный стетоскоп.  Приложила к стене, настроила громкость — и тридцать три раза за одну секунду пожалела, что вообще решила сунуть не в свое дело свой длинный нос. Вместо ожидаемой ругани или звука (на крайний случай) прикапывания тела несчастного заместителя по науке в почве одной из пальм, Оля услышала сначала стон, затем второй, а потом какие-то странные, влажные звуки, за которым последовал уж совсем никак не вязавшийся с Ольгиной картиной мира вопрос, заданный голосом Киврина: — Ну, маленькая моя, надеюсь, теперь ты довольна? Кровь так резко и сильно прилила к Олиным щекам, что она больше не слышала ни разговора, ни звуков, ни даже того, как стетоскоп выпал из ее рук и с грохотом повалился на кафель. Очнулась она лишь тогда, когда Киврин, вышедший наконец из кабинета, потряс ее за плечо. — Оленька, вы здоровы? Какой у вас лихорадочный румянец… Может быть, вам воды принести? Пальцы, касавшиеся ее, пахли тяжелыми духами Шемаханской и чем-то мускусным, терпким, и при мыслях о происхождения этого запаха Оля покраснела еще сильнее. Она из последних сил подняла глаза на Киврина, участливо склонившегося над ней, и последним, что она увидела, был яркий, хотя и явно пытавшийся быть стертым след от бордовой помады у него за ухом. Последним — потому что, не выдержав такого обилия эмоций за один день, секретарь директора позорно грохнулась в обморок. Второй раз был чуть более щадящим, но все равно отдававшим при малейшим воспоминании в висках Ольги тяжелым стуком подступающего смущения. Ей нужно было занести Шемаханской документы домой — лаборатория неожиданностей затянула с экспериментом, а когда результат появился, его, как оказалось, необходимо было срочно завизировать, чтобы заявка на всесоюзный грант не сгорела. Так что, превозмогая ветер и летящий в лицо снег, Оля, прижав к груди папку, прошла от НУИНУ к аллее, от аллее к жилому городку, а в нём уже, облегчено вздохнув, нашла дом высшего руководства. Шемаханская, согласно имевшейся у секретаря информации, жила на последнем этаже. Этажом ниже обосновались оба ее заместителя. Ольга, заранее ожидая услышать от начальницы выговор за столь поздний визит и перебирая в голове варианты парирующих ответов, нажала на звонок.  Дверь распухнулась не сразу — через три «бряцания» — и увиденное заставило Ольгу мгновенно забыть, в чем она вообще собиралась оправдываться. Всегда собранная, суровая Кира Анатольевна просунула в узкую щель двери необыкновенно растрепанную голову, и по тому, как тяжело дышала эта голова, казалось, что перед открытием ночному визитеру Шемаханская пробежала марафон. — Оля?! — удивилась директор, — Вы что здесь делаете в такой поздний час? Что-то случилось?! — Простите, Кира Анатольевна, — вновь засуетилась Ольга, потянувшись за документами, — «неожиданники» только-только свой эксперимент закончили, требуют подпись вашу, чтобы завтра всё в центр отправить. Я им говорила, что нужно до утра подождать, а они мне «Грант! Грант!»… — Ничего-ничего, — пробормотала Шемаханская, неловко высовывая из-за двери  руку, — что там? Где подписать надо? Щель в двери стала чуть больше, и Оля, уже собравшаяся была удивиться тому, что Шемаханская даже ничему не возмутилась и тут же потянулась визировать документы, вдруг увидела, как в дверном проеме внутри квартиры, за которым сияла эмалью стандартная для городка НУИНУ кухня, медленно проползла до боли знакомая фигура заместителя Шемаханской по науке. Знакомая, да только без костюма, без галстука, без рубашки и даже без очков. Зато почему-то в обнимку с чайником — трогательным таким, с розовыми цветочками на носике.  «Ну вот, всё логично» — уговаривала себя всё сильнее краснеющая Оля, — «Он пришел по-соседски выпить чаю, облился и ждёт, пока рубашка высохнет». Но потом Киврин в проеме кухне повернулся к свету спиной, и на его казавшихся белыми в сиянии лампочки под потолком лопатках весьма чётко проступили недвусмысленные красные полосы от чьих-то длинных ногтей. — Оля, вы как-то нехорошо выглядите, — сказала Шемаханская, впрочем, не сильно церемонно впихивая документы обратно в руки своего секретаря, — Может быть, вам взять отгул? Ваш румянец меня настораживает. — Все в порядке, — выдохнула из последних сил смущенная Ольга, — это я просто по морозу пробежалась... Ей до чертиков надоело быть свидетельницей того, чего ей не стоило видеть. И всё-таки, даже в смущении Бог (или кто там заместо него был теперь в советской суеверной иерархии?) любит троицу.  То, что Шемаханская и Киврин после той злополучной новогодней кутерьмы с Сатанеевым и его происками умудрились расписаться, Оля узнала последней. И дала себе слово больше никогда и ничему не удивляться.  Но ей снова пришлось относить документы Кире Анатольевне на квартиру — та умудрилась, пересидеть в экспериментальном зале колдунов-морозников (те по заказу «оборонки» разрабатывали какой-то мощный охладитель для подводных лодок), подхватить простуду и теперь куковала дома, потому что, какой бы сильной ведьмой она ни была, появляться на рабочем месте с температурой 38,2 было все-таки даже ей не под силам. И Оля ожидала чего угодно — усталой и сопливой начальницы на пороге, вспышкек гнева, неконтролируемого колдовства, бросаний домашней утварью, но вот Киврина в переднике и с поварёшкой наперевес, открывшего дверь в квартиру Шемаханской, Оля уж точно была не готова видеть. — А… — только и смогла произнести она, обескураженная абсолютным спокойствием и дружелюбием на лице заместителя директора по науке. — Добрый день, Оленька, — улыбнулся лучезарно Киврин, — вы, наверное, к Кире Анатольевне? С бумагами? Ах, ну ничего без нее не могут, ни минуты… Проходите, пожалуйста!  И совсем уже зубодробительно-нежно прокричал вглубь квартиры: — Кира, это к тебе! Оля что-то на подпись принесла! Откуда-то из-за угла раздалось шипение, грохот и что-то, похожее на писк чихающей кошки. А через секунду в коридор вышла — точнее, вытекла, как серое облако — завернутая в огромный плед Шемаханская, смотрящая с немым укором на незванную гостью и с открытой ненавистью на своего заместителя. — Оля, вот вы уже пять лет у меня в подчинении, — зашипела она севшим голосом, — скажите, вам хоть раз доводилось видеть, чтобы я ела куриный бульон? Оля подавилась так и не сказанным приветствием. — Я вообще не видела, чтобы вы хоть что-то ели за все это время, Кира Анатольевна… — Вот! — рявкнула Шемаханская, вырывая  у секретаря папку с документами и глядя на Киврина испепеляющим взглядом, — еще раз попробуешь впихнуть в меня эту гадость, я откушу тебе руку вместе с этим дурацким половником! Киврин на это лишь снисходительно улыбнулся. — Тогда, получается, ты съешь хотя бы один половник. На один больше, чем за весь день. Уже, знаешь ли, будет прогресс! Шемаханская закатила свои ведьмины, воспаленные от простуды глаза, а Оля вдруг опустила взгляд на руку, которая подписывала документы, и обомлела: На безымянном пальце красовался тоненький золотой ободок. Туша в глубине сердца панику догадки, Ольга перевела взгляд на руку, которая держала половник, и панику было уже не сдержать: Точно такое же кольцо было и у Киврина. Вывод напрашивался сам собой. — Ольга! — вывел ее из транса неожиданно громкий голос охрипшего директора, — ну вы отреагируйте как-нибудь! Вопрос, очевидно, касался поданных на подпись документов, но секретарь, погруженная в осознание изменившегося семейного статуса своего руководителя, неловко икнула и произнесла потерянно: — П…поздравляю? И потом, покидая дом с целым термосом куриного бульона, от которого Шемаханская наотрез отказалась, и который Киврин, очевидно, посчитал своим долгом впихнуть хоть в кого-нибудь, Оля поклялась сама себе, что больше она ничему удивляться не будет. Впрочем, веры в то, что это обещание удастся держать хотя бы даже пару недель, у нее не было никакой.