Скользкий змей

Командировка в Москву выпала на март — препоганейшее время, когда и Китежградские мостовые, и столичные проспекты, всё выглядело одинаково убого. Не спасало ситуацию даже то, что Всесоюзный съезд директоров магических НИИ проходил на ВДНХ — буквально «облитом» золотом гигантском парке, где что ни фонтан, то произведение искусства, и где каждый павильон перед приездом чародеев был оснащен своим собственным, незатуманеным искусственным солнцем под потолком. Киврин не любил Москву — ему, волшебнику сибирской закалки, выросшему среди размеренности и умиротворения лесных сил, вся эта железобетонная суетная контрукция, именуемая столицей, казалась чем-то вроде сложно собранного часового механизма: вроде и идет, как надо, а вроде слишком много совершается меж деталей и пружин движений, которые ни на что не влияют, зато отвлекают внимание и постоянно ломаются. Но Москва нравилась Шемаханской, и Иван Степанович честно терпел всё: и давку в аэропорту, и долгую дорогу в заносимом на поворотах такси, и слякоть под ногами, и саму Киру, от появления в своем родном городе ставшую на редкость болтливой. По пути к павильону, в котором проходил съезд, Киврин, талантливо изображая заинтересованность, послушал длинную лекцию о возникновении ВДНХ, о каждом из скульптурных комплексов, что они успели пройти, практически искренне посмеялся над историей Киры из детства, когда мама отправила ту куда-то здесь же, на ВДНХ, на секцию полётов на метле, а юная ведьма, не успев оторваться от земли, разбила себе нос черенком, и наконец от всей души улыбнулся, когда строгая директор Шемаханская, воровато оглянувшись по сторонам, рванула к киоску на главной площади и вернулась через секунду в компании двух сладких ват. — Ты всё еще ребенок, — повторил свою обычную присказку Киврин, с нежностью наблюдая, как его жена, выйдя на секунду из образа сурового начальника, поглощает упоительно розовую сладость. — Здесь просто самая лучшая вата в городе, уж поверь, — смущено отвела глаза Кира. Киврин на это лишь вздохнул и достал из-за пазухи носовой платок — Кира Анатольевна умудрилась испачкать в вате свой прекрасный нос. В павильоне был хаос: прибывшие чародеи носились туда-сюда в поисках нужного зала, кто-то кричал, пытаясь выбраться из гардероба, кто-то грозно произносил свою фамилию на пункте регистрации. Вдохновленный неожиданно приятным финалом достаточно унылой прогулки, Киврин был готов к любым баталиям на «научном» поприще этой командировки, и он, взяв все еще улыбающуюся, но уже вновь вошедшую в образ руководителя Киру под руку, уже потянул ее к конференц-залу, но вдруг позади послышался резкий голос: — Ба, Шемаханская! Это и впрямь ты! Кира обернулась, и по тому, как коротко — почти незаметно для других — дернулся уголок ее рта, Киврин понял, что сердце Шемаханской ушло в пятки. Перед ними, возвышаясь на три головы, стоял широко улыбающийся мужчина с внешностью былинного богатыря, но с почему-то желтыми глазами. Они были похожи на глаза самой Киры, но если у той радужка отливала хризолитом, и зрачки были вытянуты лишь слегка, то взгляд неизвестного был во всех смыслах змеиным. — Никифор Святославович, — почтенно сказала, натянув вежливую улыбку Кира, — рада вас видеть. — Не сомневаюсь, — названный Никифором Святославовичем мóлодец широко оскалился, — я когда узнал, что тебе в управление НУИНУ дали, думал, что из ума выжил! А ты, ишь, действительно директор! — Вы всегда скептически оценивали мои умственные способности, — спокойно произнесла Кира, хотя Киврин видел по бьющейся жилке на ее виске, что ведьма была в крошечном шаге от бешенства.  — Да ну что ты, никогда! Ты же умница! — расхохотался змееподобный и вдруг заметил на руке Шемаханской обручальное кольцо, — Замуж вышла?  — Да, — чуть помедлив, призналась Кира. — Не ожидал, — едко хмыкнул мужчина, — От тебя не ожидал. Я-то думал, ты в науке всерьез… А ты, оказывается, все-таки обычная женщина. Я же говорил! Всегда говорил!  Нужно было срочно спасать ситуацию. Не думая о субординации, Киврин, натянув на лицо выражение подхалимистого простака, втиснулся между собеседниками и смело протянул незнакомцу руку. — Здравствуйте, уважаемый, я Киврин, Иван Степанович, заместитель Киры Анатольевны по науке. И спешу вас заверить, человека более погруженного в дела научные, чем товарищ Шемаханская, найти трудно! Змееподобный здоровяк смерил Киврина снисходительным, испепеляющим взглядом, как на муху смотрит человек с тапком наперевес, но руку в ответ всё-таки пожал. — Ах заместитель по науке… — он взглянул снова на кольцо на Кириной руке, но, очевидно, придя в своей голове к каким-то неверным выводам, вновь перевел взгляд на Киврина, — Меня зовут Никифор Святославович Горыныч, я здесь представляю академию внешнего магического воздействия, — он снова обернулся к Шемаханской, — я теперь там ректор, между прочим!  — Я за вас рада, Никифор Святославович, — натянуто улыбнулась Кира, — вы простите, но, кажется, нас уже приглашают в зал. Увидимся позже? Рада была повидаться! — О, непременно увидимся, — проговорил Горыныч, и в его голосе проступило настоящее змеиное шипение, — Я ведь в комиссии по твоему докладу. Уж очень жажду послушать, как в новооткрытом Китежградском НУИНУ обстоят дела с инновациями!  Он бросил ничего не значащий взгляд на Киврина, а затем вдруг схватил руку Шемаханской и медленно пожал. — До встречи, Кирочка. Киврину составило определенных трудов довести Шемаханскую, вдруг отчего-то оцепеневшую, до зала, еще больших трудов — сглаживать ее резкие ответы встречавшимся на пути коллегам, но когда Кира, с трудом дождавшись окончания первой секции докладов, рванула вон из зала, ничего не объяснив, сил на то, чтобы что-то предпринять, у Киврина уже не осталось. — Вы не видели товарища Шемаханскую? — без особых надежд спросил он девушку на регистрационном пункте, когда после нескольких обходов путанных коридоров павильона отчаялся найти жену самостоятельно, — высокая рыжая женщина в чёрном костюме.  — Ой, пробегала тут пару минут назад, — весело откликнулась милая барышня, — Мне показалось, ей нехорошо. Поищите ее у уборной. Кира обнаружилась в — о, чудо — незапертой женской туалетной комнате, перед умывальником. В руках у нее был брусок мыла, которым она с остервенением терла руки — кожа на кончиках пальцев уже покраснела и, казалось, скоро должна была сойти от такого варварства. — Ты сейчас руки себе в кровь сотрешь, — мягко проговорил Киврин, обнимая ее со спины и вытаскивая брусок из оцепеневших пальцев, — что произошло, ты можешь мне объяснить? Тебе плохо? Хочешь, поедем в гостиницу? Кира посмотрела на него затравленным взглядом. — Не здесь. Они дошли до какого-то незапертого кабинета, в который, очевидно, составили перел конференцией ненужные столы, и Кира, едва за ними захлопнулась дверь, наложила на помещение мощное заклятие непроницаемости. — Даже так? — удивился Киврин, — Разговор будет конфиденциальный? — Я не могу туда пойти, — вдруг прохрипела Кира, — я не могу пойти читать доклад о НУИНУ, если он будет в комиссии! — Да кто «он»?! — недоумевал Иван Степанович, — этот индюк, которого мы на входе встретили? Объясни мне хотя бы, кто он! Я ничего не понимаю! Шемаханская вздохнула, собираясь с мыслями, и без сил облокотилась об один из столов. — Он мой бывший… преподаватель.  Киврину не понадобилось лишних подробностей, чтобы понять, что слово «преподаватель» в этом предложении было лишним. — Но он выглядит так молодо… — задумался Киврин. — Он потомок Горынычей, они все молодятся, — пробормотала Кира, — ему было сорок пять, когда мне было двадцать. Сейчас должно быть под семьдесят. — Сатанеев бы был впечатлен, — попытался пошутить Киврин, но Кира, найдя наощупь его руку, сжала ее так сильно, что желание разрядить обстановку пропало само собой. — Он был моим первым… научным руководителем. Я всё делала, чтобы впечатлить его. Я стала председателем студенческого научного сообщества Москвы, чтобы он был рад, представляешь? В глазах Киры стояло странное, неподдающееся пониманию выражение. Будто мольба о помощи через раскаяние и чувство стыда вперемешку с гордостью. — Все мы в двадцать лет готовы на подвиги ради тех, кто нам не безразличен… — попытался поддержать он. Кира скрежетнула зубами, борясь с эмоциями.  — Он всегда говорил, что меня недостаточно. Что я… просто «девчонка, которая однажды сдастся». Что сколько бы я ни прыгала, я всё равно не прыгну выше своей головы…. Да даже когда мы с ним… Черт, Ваня, мы взрослые люди, что я хожу вокруг да около?!.. Когда мы были с ним в постели, он смеялся, что я слишком стараюсь угодить ему! Я три года своей жизни слушала о том, что я должна стараться лучше во всём, просто, чтобы быть заметной!… Ох, Ваня, прости меня… Киврин развернул начинавшую заходиться в истерике женщину к себе за плечи. — Да за что ты передо мной-то извиняешься, милая?! Он нежного обращения глаза ведьмы округлились, как будто от хлесткой неожиданности. — Но как же… Тебе же должно быть неприятно слышать, что у меня кто-то был до тебя… но ты сам попросил рассказать, что меня беспокоит, так что… — Что именно мне должно быть неприятно? — спокойно проговорил Киврин, поглаживая тонкие женские пальцы, — то, что у тебя до меня была личная жизнь? Ну, Кира, знаешь ли, я всё-таки ученый и, кажется, достаточно неглупый человек, чтобы понять, что ты взрослая привлекательная женщина, и я явно не первый, кто потерял от тебя голову. Это меня не волнует. А вот то, что какой-то хрен с горы, появившийся из ниоткуда, решил поиграть на твоих нервах спекуляциями вашими прежними отношениями, меня очень беспокоит. И вот это-то как раз неприятно. — Всё хуже, — почти плакала Шемаханская, — я была уверена, что он больше не имеет надо мной власти. Я не видела его почти двадцать лет, я о нём не вспоминала. Черт, Ваня, да я вгрызалась зубами в свою карьера, чтобы, как я думала, доказать себе, что я чего-то стою и без него!.. А он… Вдруг он появился, и я снова чувствую себя той ничтожной двадцатилетней дурочкой, которую поливают грязью, а она терпит, потому что считает, что именно так с ней и должны обращаться, пока она ничего из себя не представляет. Кира затряслась — поток так так и не вырвавшихся наружу рыданий заставлял каждый мускул заходиться нервной дрожью. У Киврина заныло сердце: Он-то всё понимал и все видел. Уверенность в себе, которую в Шемаханской ценили и уважали все ее коллеги, тоже была маской, за которой прятался ранимый ребенок. Он увидел это еще на том этапе их странных отношений, когда взаимность еще не была очевидной, но чувства уже клокотали в душе, и хотелось узнать о человеке так много, сколько он только может открыть. Кире необходимо было чувствовать себя защищенной, и Иван Степанович, видя, какой на самом деле тяжелой работой была эта показная самоуверенность, старался быть для Киры настолько безопасным человеком, насколько это вообще возможно. Чтобы она хоть ненадолго снимала свои доспехи. Чтобы позволяла заботиться о себе, как ей действительно того требовалось. И вот, когда, казалось, удара ждать было не от куда, вдруг появился проклятый змей, который одним ударом пробил дыру в так тщательно выстраиваемой Кирвиным стене их с Кирой покоя.  — Кира Анатольевна, — начал он спокойно, взывая к той части души своей любимой женщины, которая еще могла отвечать за уверенность, — вы, я хочу напомнить, уже не девочка двадцатилетняя. Вы руководительница огромного НИИ, у вас огромный дружный коллектив, который слушается вас беспрекословно, потому что вы замечательный руководитель. Вы за семь лет управления НУИНУ столько правительственных наград получили, что стен для развешивания не хватает! Вы добились не только того, что могли, но и того, что осмыслить сложно! И продолжаете добиваться! — и, вернувшись к нежному личному тону, Киврин добавил, — а еще, я напоминаю, что есть на свете человек, который любит тебя абсолютно любой, даже, если помнишь, с рожками и зеленой мордашкой. Ты не обязана быть всесильной и идеальной, чтобы я продолжал любить тебя. Тебя достаточно, Кира. И всегда будет достаточно. Если ты захочешь превозмочь себя и стать кем-то еще более значимым, значит, я буду любить тебя во всём твоем сиянии. А если ты захочешь вдруг заняться чем-то менее передовым… ну, например, сидеть дома с книгами или вязать какие-нибудь дурацкие шарфы, я буду обожать тебя не меньше. Любят не за достижения, моя ты глупая. А если кто-то считает иначе… То в процентном соотношении у тебя этих достижений столько, что хватит на любовь всего Союза!  Кира перестала дрожать и теперь тепло, как котенок, дышала в его шею, так крепко обняв, что Киврин чувствовал впивающиеся в его плечи заострившиеся от стресса коготки. — Я так счастлива, что ты есть в моей жизни, — прошептала едва разборчиво Шемаханская, — я не знаю, что бы со мной было, если бы ты не показал мне, как выглядит настоящая любовь… Киврин счастливо улыбнулся. — Ну вот, а ты говоришь, мне должно быть обидно, что я у тебя не первый, — он приподнял за подбородок ее раскрасневшееся от переживаний лицо, — выходит, что всё-таки первый! — В любви-то определенно, — улыбнулась в ответ Кира и снова ткнулась носом в его шею, — Ваня, я ужасно боюсь идти туда… Вдруг я сорвусь? Он ведь наверняка начнет дразнить меня. А он, гад, знает, как меня больнее всего уколоть… — Я буду в зале, смотри на меня, если накатит паника, — Киврин погладил ведьму по щеке, — что бы он ни сказал, помни: он просто бесится, что ты вышла из-под его власти. А ты вышла, Кира!  — Он наверняка сейчас начнет разводить демагогию о том, что замужняя женщина в руководстве неэффективна, так как отвлекается на семью… Киврин задумался. Что-то подобное он уже слышал от самой Киры, когда та объясняла, отчего так тянула с замужеством. «Так вот откуда ноги растут» — догадался он. Проклятая юношеская травма, нанесенная злым змеем когда-то очень неопытной ведьме, портила ему, Киврину, жизнь в течение семи лет, и черта с два он теперь проиграет этот бой. — В крайнем случае, — смело сказал он, — парируй тем, что твой муж тоже занимает в НУИНУ высокий пост. Выходит, твой брак не отрывает тебя от производства. Кира задумалась. — Тогда нам придется официально всем рассказать, что мы женаты… — Да и так все уже знают об этом, — отмахнулся Киврин, — к тому же, этот твой Горыныч явно решил, что ты сюда приехала со мной изменять какому-то мифическому мужу. — Кстати, ты прав, — вдруг оживилась Кира, — он ведь всегда ездил по командировкам с любовницами и точно уверен, что с законными супругами на таких мероприятиях не оказываются!.. — Ну вот, — Киврин помог ей встать, отряхнул подол ее строгого костюма и крепко поцеловал, стараясь не смазать помаду, — а теперь давай, иди и порви этого скользкого гада со всей остальной комиссией! Без оглушительного успеха доклада мы отсюда не уедем! А он будет — это я тебе гарантирую! А когда Кира Анатольевна Шемаханская, изящно разводя руками, демонстрировала, как настоящая звезда,  оторопевшей комиссии процесс создания волшебной палочки «ВП», Киврин, сидевший рядом с Горынычем, старался сдержать триумфальное посвистывание.  Кире не стоило знать, что в его компетенцию хранителя времени входила магия «справедливости» — он мог изымать у молодящихся колдунов чрезмерно натянутые «нити» молодости. Так что, даже если бы у Горыныча и было желание поиздеваться над бывшей студенткой, у него на это уже не было сил — в семьдесят с гаком уже не до мелкой мести.  «Ты вечером еще в зеркало посмотреть не забудь» — ехидно думал Киврин, от души рукоплеща восхитительному, тут же вызвавшему фурор среди профессуры докладу своей жены, и наблюдая, как не до конца понимающий трансформации в своем состоянии Горыныч борется с накатывающим от злости давлением, — «старикашка».