Найти свое место в жизни

О том, что Кира втихаря варит опасные зелья, Киврин знал давно: Еще до того, как между ними завязалась симпатия, едва заступив на пост заместителя по науке, он случайно зашел в кабинет директора после окончания рабочего дня (ибо тоже, как и начальница, засиделся за документами, и не уследил за тем, что все сотрудники ушли домой уже часов шесть как) и застал товарища Шемаханскую за странными манипуляциями над выведенным за архаичность из обихода указом партии ведьминым котлом, умело припрятанным за листьями лиан. Киврин до сих пор считал, что их особые отношения, умудрившиеся перерасти в любовь, начались именно с того вечера — с общей тайны на двоих.  Но Иван Степанович был не слишком готов, что после свадьбы эта тайна вместе с Кирой переедет в их общую квартиру. И тем более он не ожидал, выйдя ночью выпить воды, что в так похожей на его в темноте зимней ночи кружке будет отстаиваться какой-то сложный, не имеющий ни цвета, ни запаха магический настой. — Ну Кира!… — только и успел прошипеть он, когда перед глазами пополз туман и стены кухни, окружавшей его, отчего-то резко рванули наверх. Кира проснулась от волнения: Киврина, который никуда в этот день не собирался и вообще был отпущен в отгул на день перед сложной командировкой, не было на соседней подушке.  Не обнаружилось его и в гостиной, где он, по ее же, Кириному, язвительному наблюдению, едва ли не целовался со своими часами каждое утро, и в ванной, и на балконе, куда Киврин иногда выходил покурить в периоды особого стресса в тайне (как он думал) от жены.  Зато в кухне, в окружении фарфоровых осколков, обнаружился до ужаса нервный и истерично шипящий худенький чёрный уж. — Да не может быть… — простонала Кира и бухнулась на пол, смотря на рептилию обреченным взглядом. Помнила ведь, что что-то забыла на кухне после вчерашнего эксперимента. Эликсира из змеиной вытяжки оказалось слишком много, и остаток пришлось вылить в кружку, которую в итоге Кира так и забыла на кухне. «А все от жадности!» — возрыдала мысленно Шемаханская, протягивая руки и осторожно, виновато беря в руки напряженного и явно нецензурно звучащего своим истошным шипением преобразовавшегося в рептилию Киврина. — Милый мой, хороший мой, ну прости пожалуйста, — причитала она, поднеся ужа к самому лицу, — я совершенно забыла про эту чашку… Ну умоляю тебя, не сердись! Киврин на это шлёпнул Киру по руке хвостиком — мол, что стоишь, целуй меня скорее и расколдовывай, горе-кулинарша! — Придется тебе потерпеть, — вздохнула Кира, погладив ужа кончиком пальца по желтоухой голове, — это древняя магия, тут простым поцелуем не обойдешься. Придется провести ритуал, но я только вечером смогу за него взяться… Киврин, не содержавшись, вывернулся и цапнул Киру за мизинец.  Та взвизгнула, схватив рептилию грубо за хвост. — Эй, давай-ка полегче! — воскликнула она обиженно, — между прочим, я вот не ругаюсь, когда ты со своими часами возишься, а я потом по всему дому на шестеренки натыкаюсь! Ты хоть знаешь, сколько я из-за тебя чулок порвала?! И на работу из-за этого сколько раз опаздывала?!  Змей глухо что-то прошипел, отвернувшись.  «Обиделся» – подумала с нежностью Шемаханская и осторожно перехватила ужеподобного мужа под брюшком. — Мне нужно в институт, — сказала она вкрадчиво, — и я понимаю, что у тебя сегодня выходной, но придется тебе со мной прокатиться. И не возражай! Я тебя здесь одного не оставлю!  Киврин и не думал возмущаться — потому что Кира, раздумывая, куда бы убрать родную рептилию на время пути, за неимением лучших вариантов запихнула то, что еще ночью было Иваном Степановичем, в свое неглубокое, но определенно теплое и мягкое декольте. Оказавшись приятно зажатым меж двумя теплыми округлостями, уж издал удовлетворенный звук, и Кира, взглянув в зеркало на то, как из выреза ее платья торчит любопытный черный нос, предположила, что обиды на этом исчерпаны. До НУИНУ добрались без происшествий — Киврин, знатно перенервничавший, спал в своей импровизированной переноске весь недолгий путь от квартиры до кабинета директора. — Как бы сейчас пригодилась твоя помощь, — вздохнула Кира, когда надоедливая секретарша, собрав все указания на день, наконец, вышла вон, оставив после себя огромную стопку документов на визирование, — я после десятой папки всегда упускаю что-то важное.  Ужик, заворочившись, высунул голову и внимательно вгляделся в лежащую на столе внушительную гору макулатуры. Киврин действительно был незаменим в вопросах документации: его усидчивость, как казалось Кире, граничила с гениальностью, потому что, если Кира начинала беситься уже после пары лишних бумаг, в которых периодически забывала прочитать самые важные пункты, то Киврин мастерски разбирался со всеми этими страшными формулировками, состоящими из восемнадцати существительных подряд, и, казалось, не уставал даже после самых тяжелых канцелярских опусов. Вот и теперь — почувствовав, очевидно, по нервному дрожанию Кириной груди, что скоро злосчастные папки полетят в камин, уж-Киврин осторожно вылез из своего укрытия и, проскользив по тонкому женскому запястью, уткнулся чёрной блестящей мордочкой в самый толстый из принесенных Олей талмудов. Смотрел, кивал как будто бы, как мог, своей змеиной головой, а когда Шемаханская собралась перевернуть страницу, легонько шлёпнул ее хвостом по ладони. — Ну что такое?! — раздраженно прошипела Кира, не хуже своего змеиного супруга.  «Читай внимательнее» — виделось в чёрных, сощуренных глазках. — Вот зануда, — фыркнула Шемаханская, но всё-таки пододвинула ужика к документам поближе. Так, силой двух рук и одного хвоста, за пару часов кипа документов была рассортирована и частично завизирована.  Погрузившись в работу и почти забыв, что Киврин, так ловко обращавшийся с канцелярией, временно находился не в человеческом теле, Кира задумалась и вздрогнула, вернувшись в реальность, лишь когда у нее над ухом с трудом подавила громкий визг секретарша Оля. — Это что у вас, з-змея?! — испуганно спросила она, смотря, как по запястью директора НУИНУ изящным браслетом спускается черное длинное тельце. Киврин, напуганный неожиданным звуком, грозно зашипел.  — Это мой муж… в смысле, уж, это мой уж! — ляпнула Кира от внезапности, не подумав, но тут же тряхнула головой и стиснула икнувшего Киврина в кулаке, — Живет у меня!  И, вспомнив, что Оля путем нелепых случайностей всё-таки оказалась в курсе семейного положения своего директора, заговорщически прошептала: — Иван Степанович подарил, чтобы мне, пока он в командировке, было с кем ругаться! Рассказывать о том, что заместитель по науке внезапно превратился в рептилию, надобности никакой не было. — Ух ты, — впечатленно протянула Оля, все еще с опаской поглядывая на существо в руках Шемаханской, — какой к-красивый… Змей она почему-то всегда боялась. Особенно таких — злобно посверкивающих глазами и шипящих почем зря. Даром, что были неядовитые. «Как это не в духе Ивана Степановича!» — подумала Оля, но вслух ничего не сказала, выйдя, наконец, из кабинета. Шемаханская выдохнула. — Ну, между прочим, я даже не соврала, — наигранно-весело усмехнулась Кира, с легкой долей вины глядя в презрительно сощуренные черные глаза, — ты ведь и муж, и уж. Пойдём, милый, будем возвращать тебя в нормальный облик. Тут у меня было где-то всё необходимое… Киврин хотел было возмущенно зашипеть, но его снова, как шнурок, зажали в кулаке и тащили куда-то в заросли зимнего сада. Словно какая-нибудь языческая ведунья, Кира достала из-под пальмы кованный котел, прочитала над ним тяжело заклинание, от которого у чувствительного к магии в десятикратном размере из-за тела рептилии Киврина начисто заложило уши, а затем, подбоченившись, перенесла его на вполне себе привычную глазу газовую горелку.  — Ну-с, а теперь не отвлекайся, — скомандовала она и вдруг вытянула пальцами из котла образовавшееся от сочетания огня с пустыми закалёнными стенами волну сияющего жара. В жар этот полетели какие-то корешки, волокна, порошки, и Киврин, залюбовавшись этим поистине первобытным зрелищем не сразу понял, что Кира исподтишка тянется к нему с каким-то лезвием. — Ну потерпи, Ванечка, пожалуйста, так надо! — успокаивала она его, истошно шипящего и скалящего маленькие неядовитые зубки, — мне нужна капля твоей крови! Совсем крошечная! Состроив гримасу вселенской обиды (насколько позволяло змеиное строение морды), Киврин героически стерпел укол в хвост, но затем, увидев, что Кира наносит себе куда более серьёзную рану — полосу через всю ладонь — уже и забыл про свои недовольства. — Так надо, — повторила Кира, бережно отцепляя от себя мгновенно прилипшего и потянувшегося тут же зализывать раздвоенным языком ее рану трепетного ужика, — посиди, пожалуйста, спокойно, и по возможности дыши пореже. Сейчас всё кончится. Змееподобный Киврин мало знал о древней магии (не по службе было — в часах и во времени применялись другие принципы колдовства, куда более точные и объяснимые математическим анализом), а потому спорить не стал. Не дышать — так не дышать. Его змеиный организм позволял исполнить эту волю вполне. — А теперь смотри мне в глаза и не отводи, что бы ни случилось, — произнесла не своим голосом Кира: волосы ее зашевелились, глаза засияли нехорошим зелеными блеском, и Ивану Степановичу в теле змея на секунду показалось, что его жена оторвалась от земли в каком-то потоке воздуха. — Вернись ко мне, — произнесло что-то внутри нее, и прежде, чем Киврин всерьез успел испугаться, Кира подняла его на уровень лица и поцеловала в разинувшуюся от первобытного ужаса маленькую клыкастую пасть. Иван Степанович очнулся от внезапного холода — он лежал на полу зимнего сада директорского кабинета, очевидно, совершенно голый и с ноющей маленькой ранкой где-то в районе бедра. — Кира, ты должна пообещать мне, что это в последний раз, — хрипло сказал он, изо всех сил стараясь звучать строго, но тут же захрипел, сдавленный резкими и пылкими женскими объятиями. — Ну пожалуйста, ну прости, — запричитала Шемаханская, прижавшись к нему всем телом, — я сама, ты бы знал, как испугалась! Ты так долго был без сознания, я думала, что ритуал не сработал… Ты знаешь, я ведь делала его в первый раз!.. — В первый раз?! — не выдержал Киврин, — Ты что, издеваешься?! Но Кира посмотрела на него такими виноватыми, полными слез раскаяния глазами, что единственным оставшимся для Ивана Степановича выходом из разговора стал поцелуй в худенькую, изрезанную поперёк женскую ладошку. — С тебя новая кружка, кстати, — улыбнулся он, вдыхая еще сохранявшийся в ране запах древнего, тяжелого колдовства, — и новые штаны! Желательно, сиюминутно, иначе я не знаю, как мы будем объяснять Ольге мой выход из твоего кабинета в костюме Адама. Кира, как виноватая кошка, потёрлась носом об его скулу. — Все, что пожелаешь, — шепнула она, творя из воздуха заклинание трансфигурации, — змей ты мой подколодный.  И добавила с хитрым прищуром, поглаживая его раненое бедро. — Хотя, конечно, жаль, что ты больше не можешь путешествовать, сидя у меня меж грудей. Тебе там было самое место.  Киврин прыснул. — Всегда знал, что пожелание «найти свое место в жизни» следует уточнять в нюансах. — У тебя есть какие-то правки? — уже не сдерживаясь хохотала Кира, икая от пережитого стресса. Киврин, наклонившись, невесомо поцеловал ее шею — будто и впрямь змей, готовившийся к укусу. — Никаких правок. Идеальнее места в жизни пока еще не придумали.