Инкуб

— Ты чего? — спросил Киврин, когда Шемаханская, в очередной раз проигнорировав его поцелуй, чтобы поскорее ответить на телефон, положила трубку с очень нездоровым румянцем, — Кто звонил? — Следственный комитет, — пробурчала она, — Из ОБМП спрашивали, могут ли их сотрудники приехать к нам для опроса. Они снова открыли то дело. Киврин почувствовал, что румянец смущения заливает и его щеки. Вряд ли кто-то еще на свете реагировал на звонок из органов  подобным образом, но у чародеев на то были свои основания. ОБМП — отдел по борьбе с магическими преступлениями — с НУИНУ сотрудничал редко и всегда по особо опасным делам. Ведь думать о том, что чародеи бывают лишь добрыми, было бы огромной глупостью.  Так рассудили и власти, создав для противодействия черному колдовству особый милицейский отдел, подразделения которого для экстренных случаев располагались во всех магических научных городках.  Тогда, семь лет назад, Кира Анатольевна, ставшая директором НУИНУ без году неделю как, также получила подобный звонок, и Киврин, ставший к огромной неожиданности всего коллектива новым заместителем директора по науке, также сидел рядом. — Вы представляете, Иван Степанович, — вздохнула Кира, нервно поправив прическу, — к нам направили следователя!  — Да уж, хорошего мало, — кивнул Кирвин, но всё-таки одобрительно улыбнулся, — Кира Анатольевна, мы же договорились с вами перейти на «ты», когда никто не слышит. — Да, ты прав, извини, — вздохнула Кира, потупив взгляд, — никак не привыкну. У них были очень странные отношения.  Ежу было понятно, что между новым молодым директором, присланным из Москвы, и руководителем отдела Времени еще на первых порах знакомства пробежала искра, но доказать этого никто не мог, включая самих участников «искромётства». Они могли часами спорить о чем-то, что давно выходило за пределы их научных и должностных компетенций, понимали друг друга с полуслова на научных советах, раздражая остальных, не так быстро схватывающих на лету коллег, предпочитали вместе работать над документами, так как в этом деле трудоспособность и умение вычленять из сотен бумажек суть Шемаханской идеально сочеталась с педантичным занудством Киврина, а в последнее время даже стали уходить с работы вместе — жили-то все равно в одном доме, с разницей в один этаж.  Точкой невозврата стал вечер, в который Шемаханская, развеселившись от удачно проведенного накануне эксперимента, на прощание поцеловала Киврина в уголок губ, будто промазав мимо щеки. С тех пор искры между ними переросли в напряжение, схожее с десятикратным зарядом тока, которым било и калечило всех присутствующих при любом взаимодействии директора и ее зама, но, по сути, в отношениях между двумя чародеями не изменилось ничего. Шемаханская не могла сделать серьезного первого шага, потому что была женщиной. Киврин не мог никак ускорить процесс их сближения, так как чтил профессиональную субординацию и, что греха таить, всё-таки не верил до конца, что такая роскошная родовитая ведьма, всю жизнь проведшая в московских научных пенатах, может испытывать к провинциальному мелкому чародею что-то кроме исключительно приятельской симпатии. Так оба и мучились, изнывая от невозможности ни высказаться, ни коснуться, и еще больше страдая, если прикосновение — случайное, робкое, во время передачи документов или простого рукопожатия, но горячее, как слиток раскаленной стали, — все-таки происходило.  Как бы то ни было, когда в кабинет всё-таки заявился следователь, директор и ее заместитель в достаточной степени насмотрелись друг другу в глаза с невозможным к высказыванию вопросом, чтобы, как только речь зашла о делах, тут же забыть личные переживания: — К нам поступил сигнал об опасном преступнике, — сказал милиционер, кладя папку с делом на директорский стол, — не хочу никого пугать, но речь идет о маньяке. Шкмаханская часто-часто заморгала. — Будьте добры разъяснить. Этот человек кого-то убил? Если маньяк, то, стало быть, убийств было несколько? — Ну вы загнули, — хмыкнул милиционер, — убить-то он никого не убил, но вот заявления от пострадавших женщин… — Господи, — схватился за сердце Киврин, — у нас в городе насильник?! — Да вы, может, дослушаете сначала?! — вскипел следователь, но всё-таки продолжил, — дело крайне деликатное. Понимаете, в чем ситуация… Девушки, обратившиеся к нам, рассказывают странные вещи. Каждая, а их было пятеро, встретилась с мужчиной, который, по их словам, за пять минут общения соблазнял их, а потом исчезал. Шемаханская на хмурилась. — А под «соблазнял» вы имеете в виду… — Вот тут-то собака и зарыта, — воодушевился следователь, — мы сначала квалифицировали дела как изнасилования. Но женщины заявляют, все как одна, что как таковых насильственных действий не было. Их просто лишили воли, воспользовались ими и сбежали «в закат», но тут другое интересно. Каждую из женщин осмотрел врач и пришел к выводу, что насилия-то не было!  — Да как так может быть?! — не выдержала Шемаханская. — А вот так! — развел руками следователь, — женщины вступили с этим персонажем в контакт по своей воле и, судя по медицинскому заключению, с немалым удовольствием. На лицо — подавление воли сверхъестественным путём. И, так как возможность отравления мы исключаем, ибо трое из двух жертв на «свидании» ничего не пили, мы пришли к выводу, что наш маньяк умеет соблазнять через прикосновение. Киврин с Шемаханской переглянулись. — Это, конечно, очень занимательно с точки зрения магической науки, — подытожила директор, — но от нас-то вы что хотите? — Так содействия следствию! — развел милиционер руками, — последний сигнал поступил из Суздаля, а он тут от вас в паре километров. И, судя по траектории «нападений», наш соблазнитель движется в вашу сторону. — Но он не может здесь оказаться, — встрял в разговор сбитый с толку Киврин, — у нас закрытое научное учреждение! В Китежграде живут только сотрудники НУИНУ!  — Да, но вы, по нашим сведениям, проводите в скором времени международную конференцию,— сказал с видом знатока следователь, — мы бы хотели поприсутствовать на мероприятиях, которые вы собираетесь устроить, и установить негласное наблюдение за гостями. Оно и так будет со стороны товарищей из комитета госбезопасности, но в наши дела их посвящать не следует. От вас же мы просим, во-первых, не мешать нашим сотрудникам, а, во-вторых, помочь с вычислением маньяка. Приглядитесь на конференции, может, заметите кого-то подозрительного. У вас же, у колдунов, должно быть особое чутье на… кхм… чудачества разного рода! Когда за неприятным следователем закрылась дверь, Киврин едва удержался, чтобы не взять Шемахансую под руку — она побледнела так, что, казалось, вот-вот должна была упасть в обморок. — Час от часу не легче, — простонала она, тяжело опускаясь в свое директорское кресло, — я и так на нервах из-за этой конференции ночами не сплю, а теперь оказывается, что по Китежграду бродит инкуб! Настоящий! Я думала, люди с такими способностями вымерли еще в средние века! — Не преувеличивай, — мягко сказал Киврин, подавая начальнице стакан воды. Ее рука, протянувшись за ним, на секунду дольше, чем нужно, задержалась на пальцах заместителя, — никто еще не доказал, что он действительно здесь. К тому же, всё это звучит как бред. Девушки, соблазнения… Здесь такому не место. У нас спокойный научный городок.  — Это он сегодня спокойный, — фыркнула Шемаханская, — завтра здесь будет светопредсталвение. И она была права: международная магическая конференция, затеянная еще в начале года и портившая своим наличием в календарном плане настроение всем отделам НУИНУ, наконец, была открыта.  Десятки ученых-магов изо всех дружественных стран, от древних латиноамериканских оборотней-ягуаров до историков волшебства из Венгерских институтов, толпились разноцветным роем в холле НУИНУ после первого дня научных заседаний и ожидали, заранее запасясь хорошим настроением, торжественного вечернего банкета.  Киврин стоял, нервно скребя носком ботинка пол, под центральной лестницей и ждал появления своего директора — что-то подсказывало ему, что она не пойдёт в зал сразу.  Кира Шемаханская обожала быть в центре внимания и сиять на публике, но эта конференция легла на ее плечи огромным грузом ответственности, и Киврин был уверен, что даже такая звезда, как его директор, возьмет небольшую паузу после изнурительного дня, прежде чем идти снова в толпу малознакомых людей «работать» центром вселенной.  И он оказался прав — Шемаханская, хитро свернув с центрального коридора в перестенок у гардероба, медленно ползла по стеночке к зеркалу.  Сердце Киврина ушло в пятки и совершило невероятный кульбит: Директор НУИНУ была ослепительно хороша.  Бархатное черное платье, доходившее до середины икр, тесно обхватывало ее фигуру, и от каждого шага там, где оно струилось по бёдрам, собирались очаровательные, явно очень приятные на ощупь складочки. «Прекрати, пошляк» — одернул себя Киврин, но Шемаханская приближалась к нему, и сердце, нывшее от бездействия своего обладателя, никак не хотело униматься. — Мне жутко нервно, — вздохнула директор. — Вы ослепительны, Кира Анатольевна, — выдохнул Киврин, прежде, чем успел хоть о чем-то подумать. Шемаханская изогнула бровь. — Это очень приятно слышать от вас, Иван Степанович, но мы же, кажется, перешли на «ты»? Киврин нервно выдохнул, а Шемаханская лишь улыбнулась — дерганно, одними кончиками губ. — Ничего, понимаю, я тоже всё на свете забываю с этой организационной беготней, — произнесла она с придыханием, и это отрезвило зама по науке: Она несомненно точно нервничает и мягко краснеет от предстоящего вечера.  Не от его присутствия и тем более не от его дурацких слов. — Ты организовала великолепную конференцию, — мягко улыбнулся Киврин, окончательно приходя в себя, — ты заслужила сегодня собрать самые оглушительные овации! Она непривычно мягко улыбнулась.  — Я так устала, что с гораздо большим удовольствием сейчас просто выпила бы чаю в твоей компании, — она нервно поправила выбившийся из идеальной укладки рыжий локон, — с тобой вся эта кутерьма переносится гораздо легче. Ты будто умеешь забирать часть моих тревог. Сердце, отрезвленное секунду назад, занялось с новой силой. «Не надейся» — ткнул себя мысленно Киврин поддых, — «Ей просто тяжело было в одиночестве работать над конференцией, а ты попался под руку. Не обольщайся». Но все-таки он не удержался и осторожно, боясь спугнуть момент, взял подрагивающую ладонь Шемаханской в свою. — Я готов на правах твоего заместителя по науке забирать все твои тревоги в неограниченных количествах. — Только как заместитель по науке? — с привычной хитрой, но отчего-то с долей печали интонацией произнесла Шемаханская. Киврин, отчаянно затыкая рвущееся наружу признание, коснулся ладони директора НУИНУ таким целомудренным поцелуем, на какой только был способен в тот момент, но и от него по телу пробежал заряд тока. — Как преданный друг и товарищ, несравненная Кира Анатольевна. Глаза Шемаханской на секунду полыхнули еще невиданным доселе Кивриныи зеленым сиянием.  — Пойдем, а то опоздаем, — тихо сказала она, высвобождая ладонь. «Ну вот, что и требовалось доказать» — упрекал он собственное сердце, — «если бы она что-то действительно чувствовала, оставила бы свою ладонь в в моей. А ей это делать неприятно!» Он, разумеется, не видел, что Шемаханская украдкой поднесла секунду назад удерживаемую им ладонь к губам и мазнула ими в том месте, где еще ощущался поцелуй ее заместителя по науке. Они потеряли друг друга в зале почти мгновенно. Шемаханскую оттеснили директора зарубежных НИИ, облепили журналисты, и через пятнадцать минут от начала вечера Киврин мог видеть только рыжую макушку да череду мелких пуговичек на спине платья своего директора, так соблазнительно спускавшихся до самого крестца. А через полчаса Кира и вовсе исчезла — будто толпа восхищенных чародеев своей лестью и восторгами превратили ее, как русалку, в морскую пену. — Вы не видели Киру Анатольевну? — спросил наконец спустя час Киврин у молоденькой сотрудницы лаборатории неожиданностей, не расстававшейся с бокалом шампанского с самого начала вечера. — Видела, вот только что! — широко улыбнулась она, — ее какой-то красивый мужчина донимал разговорами! Такой высокий, темненький… Кажется, кто-то из итальянской делегации… Ох и обцеловал он ей руки, вы бы видели! Ну просто ловелас! Киврин напрягся — в кутерьме вечера он совершенно забыл о том, что некто, подозреваемый в магии соблазнения, мог разгуливать по Китежграду. «А вдруг он покусится на нее?» — резанула сознание мерзкая мысль, — «И она ничего не сможет сделать, ему достаточно будет просто ее коснуться…» Киврина охватило невиданное доселе чувства — ярость вперемешку с паникой. Это была какая-то особая форма ревности — почти осязаемая физически, черная, болезненная. Он не мог допустить, чтобы Киру — его, его Киру, такую красивую, такую неповторимую! — хотя бы пальцем тронул какой-то чертов полумифический инкуб. Повинуясь абсолютно животным инстинктам, Киврин бросился вон из зала, полагая, что Киру уже увели и, возможно, чьи-то чужие руки — не его! — касаются тех самых бархатных складочек на узких бедрах, но вдруг кто-то остановил его, схватив за рукав. — Простите, вы Иван Степанович Киврин? Перед ним стоял невзрачный, невысокий мужчина с потрясающе добрыми глазами.  — Да, это я, — отмахнулся Киврин, пытаясь выйти из зала, — Вы из НУИНУ или гость? Извините, я тороплюсь, давайте позже поговорим? Вы не могли бы… — Мог бы, — улыбнулся мужчина, и вместо рукава перехватил Киврина за запястье. Заместитель директора по науке замер. Мир, только что пестревший красками, будто сжался в одну точку, в которой из ощущений осталась только необычайная мягкость пальцев незнакомца и невыносимый, тягучий жар, поднимавшийся в сердце и спускавшийся по телу сладостной волной. — Ты так невыносимо влюблен в эту женщину, — констатировал нежный, вкрадчивый голос, и Киврин, поглощенный странным ощущением, слышал его как будто не со стороны, а прямо в своей голове, — так иди же к ней! Иди к своей любимой и подари ей ночь, которую она никогда не забудет.  — Н-нет… — выдавил из себя Киврин, с трудом преодолевая нахлынувшую на него волну жара, — она н-не… она не м-моя… она д-д-директор, а я ее… — Она жаждет тебя также, как ты ее, ваша страсть ощущается в воздухе так сильно, будто ее можно потрогать руками, — нежно шелестело у него в голове, — Когда я коснулся ее, я увидел в ее желаниях только тебя. Она создана для тебя, глупый, а ты для нее, я увидел это, едва войдя сюда. Я не могу уйти и не помочь вам. Доверься мне и иди к ней, она ждёт тебя дома. Сними с нее это очаровательное платье и займись с ней любовью так, как никогда и ни с кем в своей жизни. Иди же. Я дал вам обоим достаточно для одной ночи, а дальше... зависит от вас. Вам так трудно было решиться, глупые… Иди же. Любовь долго не ждёт. Киврин, как громом пораженный, уставился на свое запястье, на котором больше не ощущалось чужих пальцев. В голове стучала только одна, но совершенно четкая и внезапная мысль: какого черта он вообще стоит в этом зале, если Кира его ждёт?  Он не думал ни о странном человеке, внушавшем ему жаркие мысли, ни о том, что вокруг все еще была толпа людей — точно так же решительно, как минуту назад он отправлялся на поиски Киры, он выбежал на морозную улицу, даже не забирая пальто, и побежал, едва не падая, к дому. Она ждала его. Его. Ждала.  Его Кира.  Весь смысл его жизни в ту секунду сконцентрировался на одной конкретной женщине, которую он больше не мог упустить. Преодолев пешком — пешком! — девять этажей, он занес руку над дверным звонком в квартиру своей начальницы, но та вдруг отворилась сама. Кира, раскрасневшаяся, с влажными, округлившимися глазами, в которых даже вытянутые кошачьи зрачки теперь выглядели как два черных блюдца, стояла перед ним, прерывиста дыша. — Ты пришел… — прошептала она не своим голосом, и Киврин окончательно потерял голову. Непонятно, кто на кого набросился — губы столкнулись в первом, долгожданном поцелуе, от яростности которого зашумело в ушах. Киврин, забывши обо всем, гладил безостановочно обтянутые бархатом бедра, и, когда Кира потрясающе втянула в поцелуе его нижнюю губу, со стоном оторвал женщину от земли, заставляя ту обхватить его за талию своими невозможно длинными ногами.  Не вполне понимая, что он делает, Киврин рванул бархатную ткань, и пуговички, украшавшие спину, посыпались на пол. Под руками ощутилась горячая, гладкая, как змеиная чешуя, кожа.  Кира, не прерывая поцелуя, яростным движением сбросила на пол его очки. С трудом одергивая себя от идеи повалить Киру на пол прямо в прихожей, не раздеваясь, только бы унять этот невозможный жар, Киврин всё-таки сделал над собой усилие и, пройдя с совершенно не помогающей ему думать своими дразнящими руками женщиной несколько шагов, рухнул вместе со своей ношей на кровать. То, что он вообще понял, где эту самую кровать искать, было заслугой исключительно одинаковости ведомственных квартир. Оторвавшись на секунду от поцелуев в шею, об оставлении которых он мечтал каждый раз, видя Шемаханскую, чуть наклонившей голову, он взглянул в Кирины глаза и понял, что пропал совершенно окончательно: Она смотрела на него, как на самое ценное в своей жизни. Как смотрят, пожалуй, принцессы на своих рыцарей в сказках, что читают детям. — Любимый, — прошептала Кира, и Киврину, изнывающему от в очередной раз совершившего кульбит истерического сердца, было в тот момент все равно, что произнесло эти слова: сама Кира или инкубова магия внутри ее. Вместо ответа он, унимая яростный порыв и желание, нежно припал к ее губам.  Языка коснулся удовлетворенный, животный стон.  Тонкие женские пальчики, куда менее варварски, чем то, как он поступил с платьем, распахнули его рубашку, так и не справившись с галстуком, повисшем на воротнике, дернули ремень, и Киврина окатило новой волной совершенно невыносимого жара — его кожа впервые соприкоснулась с ее. Трепет обожания, помноженный на желание, бил по вискам, заставляя не думать, а действовать. И действовать он, к собственному звучащему где-то на задворках сознания удивлению, под сладостные стоны и сбивчивый шёпот мог очень-очень долго — до той минуты, как рухнул, обессиленный и мокрый, на распластанную, почти отключившуюся Шемаханскую, сил у которой хватило только на то, чтобы, пихнув его в плечо, самой устроиться головой на его груди. Ни говорить, ни что-либо делать больше не было никакой возможности — обоих тут же поглотил глубокий сон. Кира проснулась первая — от непривычной боли во всех конечностях и от странного ощущения, что она в постели не одна. С трудом приподнявшись, она потянулась, ощущая, как хрустят ее позвонки, и вдруг с ужасом осознала, что то мягкое и теплое, на чем она лежала, была вовсе не подушка, а грудь ее заместителя по науке. И заместитель этот смотрел на нее, не мигая, со странной смесью страха, смущения и чего-то, что хотелось назвать любовью, но Кира пока не осмеливалась. Воспоминания прошлой ночи вдруг в подробностях промелькнули перед глазами, и Кира в панике отшатнулась от любовника, в остром приступе смущения прикрываясь первым, что попалось под руку.  — Прежде, чем ты разведешь демагогию, хочу прояснить несколько вещей, — начал хриплым голосом Киврин, чуть приподнимаясь, и Кира, пунцовея, как рак, заметила, что вся его шея, а также и ключицы были покрыты лиловыми кровоподтеками от яростных поцелуев, — во-первых, я на всякий случай хочу извиниться за свое присутствие здесь. Мы оба подверглись заклятию, и природа этого заклятия оказалась слишком сильной, чтобы ей сопротивляться. Во-вторых, сопротивляться ей я, если честно, не особо-то и хотел. Я не решался сказать тебе этого, Кира, и, наверное, никогда бы не решился, если бы не этот чертов инкуб, но… я хотел этого. Всего, что произошло. И я ни о чем не жалею. Но если жалеешь ты, — он тяжело вздохнул, глядя на то, как сбитая с толку Шемаханская прикрывается куском одеяла, — я никогда не напомню тебе о случившемся и никогда не посягну на… что бы то ни было. Хотя буду все-таки рад, если нам удастся сохранить дружбу… Но я бы хотел большего, Кира. Это была замечательная ночь, но она не будет иметь значения, если ты не захочешь продолжить наши отношения как… отношения! Не дружба, не товарищество. Отношения. Свидания, букеты, конфеты… Вся эта «мещанская пошлость», которую мне бы безумно хотелось проделать в отношении тебя. Кира, с трудом расправив плечи, смотрела на Киврина перед собой, и от мысли, что этот очаровательный, обходительный даже в остром приступе животного желания мужчина никогда больше не будет так же прекрасно, как прошлой ночью, срывать с нее одежду, целовать в шею и шептать абсолютно непристойные, но такие потрясающие вещи ей в ушко, прижав к постели всем телом, ей стало очень страшно.  — Я не хочу возвращаться, — выпалила она, резко подавшись вперед и смотря Киврину в глаза, — то есть…. Я тоже ни о чем не жалею. И не хочу снова ходить вокруг да около. Мне бы очень хотелось… — она почувствовала, как отчаянно краснеет, — …исследовать, куда нас приведет все произошедшее. Если это будут отношения, то… Да, это очень заманчивая мысль. Киврин грустно улыбнулся . — Тогда отчего у тебя такое озадаченное лицо и поза, будто ты собралась дать дёру прямо в этой простыне? Шемаханская насупилась. — Поза у меня такая, потому что мне не двадцать лет, и у меня, если честно, только в этом положении после наших с тобой… кхм… приключений не ломит спину, — она сложила руки на груди, — а лицо… Я просто… столько раз представляла, как это произойдет, как мы с тобой… ну… — Займемся любовью, — подсказал Киврин, сдерживая снисходительную усмешку. Смущенная и потерянная Кира была как-то особенно очаровательна. — Да! — буркнула она себе под нос, — а теперь это произошло, и всё вышло совсем не так, как я думала, а… ну… в целом, гораздо лучше, и теперь у меня перестраивается картина мира. Это занимает время и отражается на лице! Прекрати хохотать! Но Киврин, же не сдерживаясь, смеялся от облегчения, уткнувшись лбом в свой собственный кулак. Если бы Кира знала, как часто и в каких подробностях он представлял их возможный первый раз, она бы решила, что он издевается. Наконец от особенно громкого смешка Киврин ойкнул и схватился за бок. — Я, знаешь ли, тоже не мальчик, — объяснил он испуганной Кире, — отвык я от таких физических нагрузок! И прежде, чем Кира смогла бы сказать что-то против, потянул на себя край ее одеяла. — Но я бы хотел привыкнуть к ним, — тихо и с опаской проговорил он, — если ты мне позволишь. Шемаханская, поведя плечами, несмело пододвинулась к нему. — Это так странно, — призналась она, нервно теребя край пододеяльника и кося взгляд, — вчера я вообще не думала, когда мы… ну, ты понял… — Да назови ты вещи хоть раз своими именами! — усмехнулся Кирвин. Зеленые глаза Шемаханской раздраженно засветились. — А сейчас мне почему-то неловко, — проигнорировала она его выпад, закончив мысль, — я хочу, но… Я уже забыла, как это делается, Ваня!  Киврин, растроганный обращением по имени, нежно погладил Шемаханскую по раскрасневшейся от смущения щеке. — А по-моему, ты все идеально помнишь, — он поцеловал ее в нос, — мы всё успеем. Ни к чему торопиться. Он поправил одеяло на ее плечах, и Кира впервые прямо взглянула на него за утро — с абсолютной, нежной благодарностью за понимание. — Ты не сердишься? — прошептала Кира, плавясь от ощущения теплых, бережных рук, поглаживавших ее по разболевшейся спине. — На тебя невозможно сердиться,  особенно, когда ты такая восхитительно голая, — улыбнулся Киврин, уворачиваясь от тычка поддых, — я не мог и мечтать о том, чтобы проснуться рядом с тобой. Но это случилось, и я просто не имею права настаивать на чем-то, к чему ты пока не готова. Это же я вообще-то ввалился в твою квартиру, не забывай.  — Я тебе сама открыла… — Да, но следующий шаг теперь все равно за тобой. Он мягко гладил ее истерзанную поцелуями шею, а Кира, морщась от прикосновений к саднящей коже, ощущала, как фраза «проснуться рядом с тобой» пробуждает в ней какое-то невыносимо теплое, всепоглощающее успокоение. Она вдруг почувствовала себя в безопасности. А это стоило очень многого.  — Тогда могу в качестве первого шага предложить тебе совместный завтрак, — тихо произнесла она, пододвигаясь в открывшиеся объятия, — единственное, что я умею готовить сносно, это блины и кофе, так что широкого выбора не жди. — Блины, да еще и кофе, — протянул Киврин, ткнувшись в щеку Шемаханской игривым поцелуем, — о таком я даже в самых смелых своих фантазиях мечтать не мог… Киврин потряс головой.  Воспоминания жаркой волной захлестнули его и, судя по румянцу, приступившему на щеках его жены, не его одного пронзила совершенно не свойственная разговорам о милиции вспышка постыдного удовольствия. — Вот что, — взяла себя в руки Шемаханская, набирая номер на телефонном диске, — думаю, беды не случится, если следователь, когда приедет, подождет моего приема в порядке общей очереди. Это даст нам лишних часа три форы. — Что ты задумала? — не понял Киврин. Но Кира уже обращалась не к нему — по ту сторону телефонной трубки наконец ответили. — Отдел вспомогательных медтехнологий? — наигранно-строго проговорила Кира, — передайте товарищу Инкубову, что я жду его у себя через пять минут. У него возникла срочная командировка по обмену опытом в Южную Америку.