О ревности и снова о русалках

Ревность Киры Шемаханской была очень странной единицей: Иногда ее было слишком много, и Иван Степанович тратил целые часы на то, чтобы объяснить, что не стоит превращать в козу молоденькую бухгалтершу, которая решила с ним пофлиртовать от нечего делать. А иногда этой ревности не проявлялось вовсе, даже в те моменты, когда она требовалась, а они, хоть и случались редко, доставляли заместителю директора НУИНУ по науке серьезные неудобства.  В июне, когда количество сотрудников института резко сократилось из-за начала поры отпусков, Киврину вдруг внезапно захотелось поработать сверхурочно. — Нам тут практикантов прислали как-то неприлично много, — сказал он куда-то в сторону кустов, где, как он предполагал, должна была скоро показаться хотя бы одна конечностей увлеченной запугиванием своих растений Киры, — подпишешь мне ведомости? Хочу взять себе больше ребят, чем в прошлом году.  Из-за дрожащей от страха монстеры показалась рыжая макушка. — М-м-м, еще больше юных студенточек, строящих тебе глазки, — наигранно флегматично протянула Кира, — ну давай сюда свои ведомости. Не могу же я лишить тебя очередной толпы поклонниц! Киврин, давясь смехом, подловил момент и встретил в очередной раз вылезшую из-за своих кустов Шемаханскую легким поцелуем в висок. — Твоя ревность мне очень лестна, но ты преувеличиваешь мою привлекательность в глазах противоположного пола, — улыбнулся он. — Да ну? — глаза Киры полыхнули ведьмигым сиянием, — то-то девушки из отдела пространственной нелинейности, когда ты к ним заходишь, расцветают, как майский сад!  — Я просто вежлив с ними и обходителен, и не скуплюсь на комплименты, — уже вовсю веселился Киврин, уже уставший обижаться на жёнины приступы ревности, к тому же, он уже не до конца понимал, когда она ревновала по-настоящему, а когда просто пугала его. — Вот именно, поэтому на каждый праздник у тебя стол завален какими-то милыми безделушками от них. — Да-да, напомнить тебе, как ты каждый раз копаешься в этих самых безделушках и выбираешь то, что нравится тебе, чтобы домой забрать? — мерзко хихикнул Киврин, притягивая насупившуюся ведьму к себе в объятия, — я ведь не злюсь, когда тебе весь ученый совет в полном составе руки начинает целовать на исследованиях! — Да они просто подлизаться хотят, в прямом смысле этого слова! — вспыхнула Кира, но тут же расслабилась, ощутив на спине ласковые прикосновения. — И я уверяю тебя, что все поползновения в мою сторону имеют абсолютно те же цели, что и лобзания твоих очаровательных ладоней прихвостнями Сатанеева,— Киврин примирительно  поцеловал ее в нос, — а теперь подпиши мне, пожалуйста, ведомости. Хочется поскорее забрать молодняк и нагрузить работой!  Кира ласково царапнула чувствительное место у него за ухом. — Давай, беги к своим студенточкам, пока я не передумала! «Молодняк» толпился в холле, как стая цыплят: неловко съежившись, боясь отойти друг от друга.   — Всем добрейшего дня, — улыбнулся лучезарно Киврин, вставая перед толпой потерянных студентов, — меня зовут Иван Степанович, и я буду руководителем вашей программы. Сегодня вас распределят по отделам и дадут задания, но для начала мы должны определить среди вас старосту, который поможет мне в организации вашей работы здесь. Кто-нибудь желающий? Киврин привык к тому, что этот вопрос всегда оставался риторическим, ведь добровольно следить за студентами и торчать в учебной части научного института со всей полагающейся ответственностью никому и никогда охоты не было, но вдруг над толпой протянулась чья-то стройная ручка, и звонкий голос крикнул: — Есть, я хочу! Киврин присмотрелся: вперед, ближе к нему, вышла умопомрачительной красоты девица в модном джинсовом костюме и с остриженными, как у польской актрисы из «Иронии судьбы», голубовато-лиловыми волосами. «Морская русалка» — догадался Киврин. — Замечательно, — улыбнулся он чуть сдержаннее (с русалками лучше было лишний раз не любезничать), — как вас зовут? — Марина, — улыбнулась в ответ девушка, обнажая чуть заостренные белоснежные зубы. «Банально-то как» — закатил глаза про себя Иван Степанович. — Вот что, Марина, тогда, когда мы закончим с распределением, соберите со всех необходимые анкеты и принесите в мой кабинет. — А я уже собрала, — еще шире улыбнулась русалка, протянула Киврину папку и прежде, чем он успел удивиться, добавила, — я всегда стараюсь всё контролировать. Понимаю, как сложно вам, занятым учёным, организовать нас, дураков! Киврин посмотрел на нее чуть мягче. Девушка казалась толковой.  — Спасибо, — искренне поблагодарил он, — это ускорит наш сегодняшний процесс оформления. Ну, что же, тогда дожидаемся руководителей отделов — и за дело! Если кто-то уже заранее знает, что хочет провести незабываемое лето в отделе Времени, то есть, под моим руководством, то милости прошу, становитесь гуськом за мной и поползём на наш третий временной этаж! И Киврин ни капли отчего-то не удивился, что прекрасная русалка первой же встала ему «в хвост». Сначала он не обращал на нее внимание: ну, подумаешь, умная расторопная девочка — мало ли таких? Но Марина была не просто «отличницей, комсомолкой, претендентом на первый ведьминский разряд», как было написано в ее личном деле, а действительно толковой сотрудницей и, что самое важное, она была замечательной собеседницей. Киврин и сам не заметил, как начал искренне спорить с ней о парадоксах времени во время переходов по длинным коридорам, и как впервые открыто рассмеялся над ее, конечно, детской, но весьма остроумной шутке. Очнулся он тогда, когда, придя под вечер домой, обнаружил в кармане пиджака ее костяную заколку. — Прежде, чем ты меня убьешь, я хочу объяснить, что понятия не имею, как это у меня оказалось,— на всякий случай сразу признался он, положив заколку перед задумчиво сёрбавшей чай Кирой, устроившейся с ногами на стуле за кухонным столом. Кира уткнулась взглядом в заколку, медленно моргнула и спросила наигранно-отрешенно: — У тебя русалка в отделе с каких пор завелась? — Да есть у меня одна практикантка, — вздохнул Киврин, — хорошая девочка, смышленая, но вот это я никак объяснить не могу! — Ну ты отдай ей заколку и спроси в лоб, что это за дела, — в голосе Киры начинала клокотать сталь, — вы ведь в халатах работаете, она могла перепутать карман. На утро Марина, очаровательно улыбаясь, рассыпалась в извинениях, действительно сказав, что перепутала карманы халатов и окутывая Киврина совершенно не соразмерными услуге по возвращению заколки благодарностями, и Иван Степанович ненадолго забыл о странном происшествии, но потом странности начали твориться регулярно: Во-первых, Марина постоянно пыталась его коснуться. В этом не было бы ничего страшного — в отделе Времени часто приходилось держаться за руки, чтобы скорректировать часовые циклы организма после экспериментов, но многозначительные взгляды, которые кидала эта девочка на него, начинали раз от раза казаться все неприличнее. Во-вторых, русалка начала заваливать его личную ячейку в кабинете какими-то странными подарками: сначала там были ракушки, которые, как она объясняла, ей «прислали из дома, и они были такими красивыми, что хотелось поделиться этим с человеком, который единственный бы мог эту красоту оценить», а потом в ход пошли книги, которые обсуждались, предметы-отсылки на их беседы, означавшие какую-то, возможно, особую связь, которая должна была возникнуть от этих «секретиков», и Киврин к середине месяца совершенно не знал, что ему делать: строго пресечь это проявление симпатии он боялся — не дай бог обидеть юное дарование, потом ведь и сломаться может, а терпеть это своеобразное ухаживание ему было с каждым днем всё тягостнее. Самое неприятное, что и перевести русалку в другой отдел у него не было возможности — эта хитрая морская дева так ловко перетянула на себя всю власть в отношении своих коллег-студентов, и так умело справлялась с обязанностями всеобщей старосты, что Киврин понимал: убери он эту девочку с места, и всё посыпется. К тому же, Марина отчего-то постоянно норовила обсудить с ним Шемаханскую. «Да что ты от меня хочешь» — думал Киврин, в десятый раз за день слушая оды в сторону директора НУИНУ и ловя многозначительные взгляды, — «Тебе что, насплетничали, что мы женаты, и ты проверяешь мою реакцию? Так зря стараешься, милая, я семь лет в эту молчанку играю». Но девочка со своими странными замашками, к сожалению, пока что вписывалась в рамки приличий, и сделать Киврин совершенно ничего не мог.  «Потерпи еще месяц» — уговаривал он себя, идя на службу, как на голгофу, — «потом  практиканты уедут, и всё наладится». А однажды вечером Иван Степанович, засидевшийся над отчётом в своём кабинете, вдруг с ужасом осознал, что из всех студентов, которых он позвал для разговора, в кабинете осталась одна Марина. И, судя по позднему часу, они не только в кабинете — они во всём коридоре были совершенно одни.  — Иван Степанович, о чем вы думаете? — вдруг спросила русалка, и этот грудной, полный неприкрытого эротизма голос Киврину очень не понравился. — Об отчетах, — буркнул он, а в мыслях добавил «которые я буду писать о причине твоей смерти на рабочем месте, если этот голос хоть раз услышит Кира». — А у меня для вас есть подарок, — продолжила Марина, и выложила на стол три очаровательные, наполненные настоящим жемчугом раковины, — помните, мы обсуждали с вами, что течение времени подобно перебору жемчуга, и… — Марина, послушайте, — не выдержал наконец Киврин, — мне очень приятно ваше внимание, я тронут, правда, но это все начинает выходить за рамки наших профессиональных отношений. — А я думала, вы были серьезны, когда говорили, что вам приятно видеть во мне не только коллегу, но и доброго товарища, — не сдавалась девушка. — Я был серьезен, — выдохнул Киврин, — но это всё не очень похоже на товарищество, вы не находите? В глазах русалки заплясали черти. — Нахожу, конечно, — шепнула она и наклонилась над столом, — но в вашем тоне слышалась такая искренняя забота, что я уверена, вы имели в виду под «товариществом» совсем другое. Магнетические омуты глаз были в слишком опасной близости. — Марина, пожалуйста, не заставляйте меня силой вас останавливать, — почти жалобно проговорил Киврин, — вам же потом будет стыдно!  — Я планирую ни о чем не жалеть! — проворковала русалка и мягко провела по его ладони. Ситуация была не просто критической. Она была на грани катастрофы. — Марина, перестаньте, — попробовал вырваться Киврин, но девушка уже начинала оплетать его своими древними русалочьими чарами, и заместитель директора по науке с ужасом понял, что уже не чувствует ног, — я старше вас, я ваш руководитель! — И я люблю вас и за это тоже. Она медленно приближалась к его лицу с явным намерением поцелуя. «Мне конец» — выдохнул Киврин и крикнул не своим голосом, срываясь на удушливый крик. — Я женат!  — Я знаю, — совершенно не удивившись, шепнула Марина. Ее губы были в сантиметрах от его, и Киврин уже мысленно попрощался с жизнью, ведь студентка наверняка разнесет сплетню о своей победе над начальником по всему НУИНУ, и рано или поздно обо всем узнает Кира, которой будет доказывать что-то совершенно бесполезно, но вдруг Марина завизжала, как болонка и резко отпрянула от стола. Киврин, избавившись от морока, не поверил своим глазам: Красавица-русалка, только что нависавшая над ним, беспомощно барахталась в воздухе, удерживаемся за ухо, как дошколёнок нашкодивший, метавшей молнии взглядом директором Шемаханской. — Кира, это вообще не то, о чем ты подумала, — сразу, как только к нему вновь вернусь способность говорить, начал оправдываться Киврин, но Шемаханская смерила его таким убийственным взглядом, что голос Ивана Степановича будто бы снова волшебным образом пропал. — Мы с дорогушей пообщаемся в моем кабинете. Ты можешь зайти через полчаса. И, сверкнув взглядом, способным разрубить стену, Кира вместе со своей «добычей» растворилась в воздухе. «Ну все» — подумал в отчаянии Киврин, пытаясь встать из-за стола, но ноги его все еще не слушались, — «не осмелился вовремя все это пресечь, а теперь погубил и себя, и глупую девочку. Кира сейчас ее не то, что в пену морскую превратит, она ее без остатка уничтожит… А потом и меня в придачу. И поделом!» Он шел, как осужденный на казнь, по пустым коридорам НУИНУ, потоптался лишние пять минут у двери директорского кабинета, оттягивая неминуемую кару, а когда вошел, то челюсть его, и так ходившая ходуном от нервов, казалось, утратился чувствительность и вовсе обвалилась до пола: Глупая русалка, которая уже должна была перестать существовать при всех исходных обстоятельствах, сидела, натянув довольную, хоть и дёргающуюся от нервов, улыбку, на месте рядом с директорским столом. Шемаханская, восседавшая в своем кресле, флегматично перебирала в руках нитку жемчуга. Все участники недавней сцены ревности были парадоксально, но определенно — совершенно точно! — живы. — Проходите, Иван Степанович, — сказала Шемаханская, заметив обмеревшего от потрясения заместителя, — а у нас новые кадровые перестановки. Марина заменит нашу так не вовремя ушедшую в декрет референта от бухгалтерии. И до окончания своей практики она будет состоять в моём официальном штате! Киврин медленно моргнул, все еще уверенный, что происходящее ему либо снится, либо видится в предсмертной агонии.  — Мариночка, сходите прогуляйтесь, — махнула ей Шемаханская, и русалка, как дрессированная, тут же испарилась за дверью. — Эй, отомри, — шепнула Кира, приблизившись к Киврину и помахав у него перед лицом ладонью, — или ты еще от чар не отошел? Тогда тебе нужен крепкий чай с…. — Отошел, — пробормотал заместитель по науке, — я просто из последних сил подбираю цензурное выражение, чтобы узнать, что здесь происходит… Ты что, не сердишься на меня?! И ты не прикончила эту девочку?!  Кира загадочно улыбнулась.  — Я делаю выводы из своих прошлых ошибок, — она взяла мужа за плечи и мягко усадила на место у своего стола, — во-первых, ты сопротивлялся как мог, я это оценила, русалочьим чарам противиться трудно. А, во-вторых, милый, не хочу тебя расстраивать,но эта девочка охотилась за тобой только потому что хотела быть ко мне поближе! У Ивана Степановича, очевидно, от всего пережитого заложило уши, так как он, неинтеллигентно всхлипнув, хлопнул себя ладонями по коленям и заорал не своим голосом прямо в лицо Шемаханской: — Чего-чего?! Кира сдержанно похлопала его по плечу. — Понимаешь, Ванечка, как оказалось, она шла в наш институт, уже зная, что им руковожу именно я. А меня она помнила по прошлой зиме, когда я ездила в ее родной солнечный Сочи читать лекцию о Волшебной палочке. И так уж, выходит, я впечатлила эту морскую девочку, что она твердо вознамерилась пройти практику в нашем НУИНУ, хотя направление у нее совершенно другое. А так как я практикантов не веду — делать мне то ли больше нечего? — то она, будучи существом несомненно умным, решила изучить мою персону чуть подробнее, и выяснила, что наиболее близкий человек во всём НУИНУ ко мне — это ты. Ну и случился обыкновенный перенос. Я слышала, у артистов такое бывает. Она захотела заполучить тебя, потому что ты принадлежишь мне. Вот и весь ребус! Так что и ревновать тут не к чему. Киврин, абсолютно потерянный, где-то на границе создания ощущал на шее поглаживающую его успокаивающую ладонь, но все еще не мог до конца прийти в себя. — А зачем ты ее у себя-то оставила?! — недоумевал он. — Как зачем? — улыбнулась невинно Кира, — ты представляешь, с какой самоотдачей она будет работать? Ей всего-то и нужно, что получить мое одобрение. К тому же, у девочки явно способности к прикладной арифметике. Видишь жемчуг? — она потрясала у него перед носом блестящей ниточкой, — она умеет такие создавать из воздуха и собирать их в настоящие счёты. Идеальный бухгалтер для мелких задач! Так что до конца лета я это юное дарование повоспитываю, а потом, пожалуй, сделаю запрос на нее в ее институт. Пусть при мне будет! И не переживай, она больше к тебе не пристанет. Я ей сказала, что в противном случае оторву ей ноги и пришью обратно рыбий хвост. Киврин грустно ухмыльнулся.  — Вот уж никогда не думал, что ты будешь спасать меня от посягательств на мою честь. И тем более не думал, что моя привлекательность для юных дев на самом деле будет проекцией их любви к тебе!  Кира, вдруг неожиданно нежно рассмеявшаяся, оглянулась на дверь — не идет ли кто? — и опустилась к нему на колени, обняв за шею. — Мой дорогой, на тебя пялятся с коровьими глазами все хорошенькие девчонки нашего института, оставь мне хоть одну смазливую мордашку, которая будет смотреть и на меня с таким же восхищением! И поцеловала всё еще сбитого с толку Киврина, чуть прикусив его губу: — Но это не значит, что у каждой из этих девиц есть шансы выжить! Иван Степанович со страдальческим стоном притянул ведьму к себе в крепкое объятие. Ревность Киры Анатольевны Шемаханской была невообразимо странной единицей.