Молодильные яблоки и неудобные разговоры

— Что такое эта ваша «дача»?! — окрысилась сонная Кира, высунувшись из-под простыни. Из-за жары, застывшей над Китежградом, во-первых, из-за июня, а, во-вторых, из-за экспериментов отдела погоды она ворочалась всю ночь и заснула незадолго до первых петухов, и теперь смотрела на бодрого, успевшего с утра прибраться, погладить и открахмалить рубашки, поработать над монографией и приготовить завтрак Киврина с присущим ведьмам ненавистным желанием испепеления. — Дача, соня, это такой миленький летний домик, где люди, прошляпившие путёвки на море, проводят свой отпуск, — с тихим смехом ответил Киврин, поднося в качестве «приманки» к кокону из постельного белья чашку с кофе. «Приманка» подействовала — Кира, перестав что-то злобно бурчать, откинула простыню по плечи.  — Я знаю, что такое дача, не беси меня, это был риторический вопрос, — фыркнула она, — и, может, ты прекратишь попрекать меня этими путевками?! Сам же сказал, что без меня не поедешь! — Да я и не попрекаю, — Киврин присел в изголовье кровати, — но просто хочу напомнить, что если бы ты не завалила себя проектами, мы бы сейчас с тобой грелись в Ялте. — Ты же знаешь, это был важный проект! Нам на него госпремию дадут! — А здоровье и нервную систему новую нам тоже дадут? — он поддержал чашку под донышком, чтобы Кира ненароком не облилась, — Кира, ты начиная с апреля спишь по два часа в день и питаешься только кофе, если я за тобой не успеваю следить. Бог с ней, с Ялтой, но тебе нужно хоть где-то отдохнуть! Кира недовольно поморщилась. — Ну вот, я отдыхаю, — она театрально показала на свое распластанное по кровати тело, — видишь, лежу целых десять минут без работы, слушаю твои нравоучения! Кстати, который час? Я хотела зайти в институт за документами по… — Кира, ты в отпуске со вчерашнего дня! — прикрикнул на нее, не выдержав, Иван Степанович, нависая над женой, как грозный коршун, — Ты никуда не пойдешь! И можешь угрожать мне, чем угодно, хоть козлёночком сделать, я тебя на работу не пущу! Шемаханская оскалилась, показав острые, вылезшие от бешенства клыки, и с выражением оскорбленного достоинства вновь закуталась в простыню. — Тогда я буду лежать здесь и тухнуть! Уйди и дай поспать! — буркнула она из-под вороха ткани. Киврин терпеливо сделал глубокий вдох. — Ну, дорогая, ты, конечно, в своем праве, но тогда ты, во-первых, не попробуешь свежую шарлотку, которую я с утра накулинарил… Кира вопросительно высунула из-под простыни глаз, но Киврин был проворнее: — Нет-нет, сюда я тебе ее не принесу, обкрошишь всю постель, а нам потом еще спать тут!… А, во-вторых, если ты будешь тут весь отпуск тухнуть лежачей плесенью, то не узнаешь, что нас ждет неделя отдыха на даче, от которой ты уже не отвертишься! —У нас нет дачи! — фыркнуло обиженно одеяло голосом Киры. — Зато у Пуховых есть! — Кто такие Пуховы?! Я таких не знаю! — А это твоя любимая Алёнушка Санина и ее мальчик. Они звонили сегодня, приглашали нас на новоселье. Так что отказаться мы не можем по закону Ксении!  — Да какой к черту Ксении?! — рявкнула раздраженная Кира, выпрыгивая из-под одеяла и влетая на полной скорости в уже раскрывшего примирительные объятия Киврина. — Дорогая моя, тебе правда нужно отдохнуть, — ласково сказал он, — ты совсем забыла греческий. Законы Ксении, или ксенофилия, это законы гостеприимства.  — Греческий у нас по вашей части, товарищ руководитель отдела времени, а нам, ведьмам, такое не по уму и не по науке, — шипела, как рассерженная кошка, сонная, уставшая Кира, доведшая себя до состояния на грани нервной горячки, — так что мне голову больную с утра пораньше не делай!  — Не шипи, — Иван Степанович мягко поцеловал жену в зубастую пасть, — пойдём лучше шарлоточки навернём? А я тебе еще кофе сварю! — Свари, — не унималась суровая Кира, — я тебя всё равно ненавижу… С этой же константой на устах Кира съела завтрак, умылась, остервенело покидала вещи в чемодан, нацепила чёрные очки, чтобы не спалить на солнце и так чувствительные после недосыпа зеленые глаза, села в поезд, и только на подъездах к Подмосковью, поспав в купе лишних семь часов подряд (она вырубилась сразу, едва поезд тронулся, хотя планировала долго и нудно костерить, по чем свет стоит, своего «ужасного мужа», который «силой увозит ее от цивилизации»),  она очнулась от нервозности и начала ластиться к Киврину, как провинившийся котенок. — Ты меня с ума сведешь когда-нибудь, — закатил глаза Иван Степанович, но, в целом, такому перепаду настроения не удивился.  Кира, как и каждая буйная лидерская натура, склонна была совершая ошибки, но тут же брать за них ответственность. А потому уж так получалось, что скандалила и извинилась она в равной степени страстно, и Киврин, привыкший к тому, что сразу после затрещины может последовать поцелуй, просто терпеливо пережидал периоды волнений. Но одно за семь лет отношений с Кирой Шемаханской он не мог взять в толк — как эта ответственная, в высшей степени организованная женщина умудрялась так увлекаться работой, что доводила себя практически до состояния каматоза? Если Кира не давала себе отдохнуть, у нее всегда начиналась одна и та же мания: ей казалось, что, прервись она хоть на день в своей работе, то все посыпется. Она переставала есть, спать, общаться с людьми, запиралась в кабинете, и от изнуряющего, но уже не особенно результативного труда ее было оттащить уже практически невозможно.  Киврин поначалу обижался, а потом понял,что возвращение Киры в адекватное состояние в такие моменты — это отныне его прямая обязанность. Захотел быть рядом с ведьмой высшего разряда — изволь и «саночки возить». — А знаешь, тут даже симпатично, — повеселев, сказала Кира, когда они сошли наконец на нужной станции. В ней уже были не только семь часов сна, но и три кружки сладкого кофе и кусочек пирога, прохваченного из дома, так что Киврин, расслабившись, знал, что еще как минимум пару часов его любимая женщина будет в приемлемом расположении духа. На противоположной стороне перрона кто-то активно замахал руками, и Киврин, улыбнувшись, сказал: — Смотри, нас встречают! Иван Пухов, всё такой же невозможно красивый, какой был год назад, сменивший разве что белый свитер на футболку, приближался к колдунам в компании чего-то необъятного и розового, что также активно махало руками и при ближайшем рассмотрении оказалось Алёной Саниной на последних сроках беременности. — Вот это новости, — улыбнулся во весь рот Киврин, с восторгом глядя на свою «округлившуюся» протеже, — Ну неужели нельзя было сказать заранее?! Мы бы привезли подарки не только вам двоим! — О боже, только не это, — рассмеялась Алёна, перетоптываясь, как гусыня, — еще одних ползунков и погремушек я не переживу! И вцепилась мёртврй хваткой в оторопевшую от такой представительной встречи Киру, снявшей наконец свои чёрные очки. Киврин, протянув руку Ивану, ухмыльнулся: несмотря на то, что колдовство холодного сердца с Алёны было давно снято, в ней явно осталось что-то темное, сверкавшее то и дело янтарём в ее глазах. Будто частичка самой Киры Шемаханской, виновницы колдовства, отколотая в момент особой боли, въелась этой девочке под кожу, иначе Иван Степанович этот хитрый азарт и ведьмино буйство во взгляда будущей матери никак не мог объяснить. — Поразительно, что они дружат,— подал наконец голос Иван. Он всё еще с опаской смотрел на всех чародеев, а Кира и вовсе внушала ему первобытный ужас.  — Ведьмы всегда друг к другу тянутся, — улыбнулся Киврин молодому тёзке. Мальчик выглядел потеряно: еще бы, мало того, что жена беременна, так еще и двое колдунов свалились на его голову. Через четверть часа они дошли наконец до нужного участка. Домик, крашеный в приятный светло-зеленый цвет, был утоплен в развесистом саду: там и тут росли совершенно невероятного размера розы, торчали садовые деревья, пролезали колючие целебные травы. Всё, абсолютно всё кричало о том, что в доме поселилась волшебница — разве что телевизионная тарелка на крыше и клеёнка на столе в летней кухне выдавали в участке обычную советскую дачу.  — Ну и что мы тут будем делать? — закатила глаза Кира. Кофе и кусок пирога в ней явно переставали действовать. Алёна воодушевленно улыбнулась. — А пойдемте я вам покажу свой эксперимент? — она жестом пригласила директора вглубь сада, — Вы не поверите, что я тут вырастила на живой воде! — Санина, ты что, взяла из НУИНУ живую воду?! — возмутилась Шемаханская, — И когда мне ждать недостачу?! — Обижаете, Кира Анатольевна, — Алёна загадочно улыбнулась, — я ее честно выиграла в карты у главы отдела колдовской химии! — А у него она откуда? — подозрительно спросила Кира, пробираясь сквозь заросли необычайно крупной ежевики, — Живая вода же к Отделу полезных ископаемых приписана! — А вот это уж, Кира Анатольевна, увольте, но не моя зона ответственности, — развела руками Алёна и артистично поклонилась, приглашая директора на самую широкую в саду делянку: На ней, оплетенная какими-то странными лентами, стояла похожая на чудовище из романа Мери Шелли яблоня с десятком прививок и плодами странного, почти огненного цвета. Кожа на них была такая тонкая, что Кира видела, как под тоненькой восковой корочкой переливается, чуть пульсируя, ядрёный сок наливных яблок.  Она лишь один раз, в Соловцах, видела нечто подобное. — Санина, это же молодильные яблоки, — ахнула она, подходя ближе, — как тебе удалось?! — Верьте, не верьте, а всё чистая случайность, — сказала Алёна, зардеясь от гордости, — я вообще-то ничего магического изначально выводить не хотела. Так, привить к «народной» веточку от «Добрыни», чтобы сок на зиму хороший, сладкий, в банки закрутить… а почва тут кислая, для яблонь плохо подходит. Вот я и подлила в нее немного живой воды с навозом… И, то ли я переборщила с прививками, то ли живая вода вступила с чем-то в реакцию, да только вместо подходящего для сока сорта «Добрыня» у мена народились те самые редкие молодильные яблоки. Помните, мы с вами были на конференции в НИИЧАВО? У них такие в экспериментальном огороде зреют на нужды передовой косметологии!   Шемаханская с сомнением разглядывала блестевшую золотым сиянием ветку, облепленную плодами. — А ты их уже как-то тестировала? — в ней, перебивая недостаток кофе с пирогом в организме, взыграл научный интерес. Алёна, многозначительно улыбнувшись, кивнула на свой живот. — Вот мой эксперимент! — она понизила голос до шёпота, поглаживая обтянутую сарафаном округлость,— Ванечка не знает, но у нас, вообще-то были сложности… Я проконсультировалась с коллегами из НИИЧАВО, и те сказали, что молодильные яблоки в определенной пропорции регенерирует не общий облик, а внутреннее состояние организма.  Так что Лёвушка — это своего рода побочный продукт научного эксперимента.  — Лёвушка? — ухмыльнулась Кира, — Откуда ты знаешь, что там не девочка? — Он мне сам сказал! — Как это? Алёна зашептала директору на ухо: — Понимаете, это, возможно, тоже побочный эффект: я слышу, что мой малыш хочет от меня, и что ему нужно. Это похоже на общение с призраком. Будто душа, под которую формируется тело, подает сигналы, прежде чем все забыть и родиться. Кира смотрела, завороженная и забывшая про все свои раздражения, на то, как ласково Алёна гладила свой округлившийся живот, и сердце у нее отчего-то заныло в необъяснимой тоске. Как будто на этом празднике жизни и молодости она была чуждым элементом. — Кира Анатольевна, — вдруг вклрадчиво сказала Алена, — если вам вдруг понадобятся эти яблоки, для любых целей, просто скажите. Кира фыркнула - нельзя было позволять себе излишнюю сентиментальность. Это рушило ее образ всесильного директора и подрывало субординацию, которая, с учетом всех окружавших ее и Алену Санину обстоятельств, и так на честном слове держалась. — НУ вот еще, не придумывай! Зачем они мне? Разве что в чисто научном интересе… Пойдем лучше посмотрим, чем там заняты наши Иваны. Иваны — чародей и простой настройщик — были заняты обедом. — Как ловко у Вас получается, — восхитился Иван помладше, когда чародей, закатав рукава своей очаровательной клетчатой рубашки, при помощи простейшего заклинания и найденного в прихожей высокого сапога растопил огромный, еще от старых хозяев оставшийся самовар. — Я вырос в деревне, в Сибири, — улыбнулся Киврин, — там умение растопить самовар это вопрос выживания. Как и умение наколоть щепу, с которым у тебя, друг мой, кажется, пока еще сложности. Он посмотрел сочувственно, как Иван с огромным усилием разделывает не стоящее того худосочное полено, и, закончив с самоваром, осторожно отнял у молодого человека топор.  — Здесь грубая сила не поможет, — мягко пожурил он расстроившегося от неудачи настройщика, — всё жесткое и неподатливое любит вдумчивое и медленное возделывание. Здесь нужны терпение и деликатность. И знание, куда нанести точный удар. С этими словами он лишь слегка замахнулся топором и даже не ударил — стукнул играючи по полену, и то мгновенное рассыпалось в щепки. Иван присвистнул. — Кажется, я раскрыл секрет, как вы отважились жениться на.. на ней! — заикнулся он, все еще не смея произносить имя Шемаханской всуе, — вы просто мастер по работе с неподатливым материалом! Киврин тепло рассмеялся.  — А разве у вас не так же? Алена ведь тоже девушка с характером. — Де, это точно, — услышав имя жены, Иван нежно рассмеялся в кулачок, — характер что надо. Но со мной она совсем котёночек. Кроткая, милая. Разве что иногда учудит что-нибудь на нервах, но тут же бросается извиняться. Все мы иногда срываемся. Но я, Иван Степанович, никогда не поверю, что и у вас дома спокойно! Киврин поправил очки и вернулся к самовару. — У нас с тобой разный жизненный опыт, и в силу этого разное понимание спокойствия.  В этот момент кусты ежевики, нависавшие над клеенчатым столиком, расступились, и на полянке перед домом появились наконец нарушительницы спокойствия — с визгом, криком и проклятьями. — Что случилось?! — крикнул Киврин.  Иван, тут же от греха подальше обнявший свою Алену, укрывая от мыслимых и немыслимых невзгод, с большим сомнением смотрел на то, как мудрый, спокойный Киврин гладит по плечам ядовитую шипящую гадюку по имени Кира Анатольевна Шемаханская, да еще и умудряется смотреть на нее с беспокойством.  — Это чудовище на нас напало! — возмущено кричала Кира, тыча куда-то в заросли.  — Ага! — вторила ей Алёна, чьи глаза вдруг засияли нехорошим желтым цветом, — погналась даже через кусты! Киврин, картинно вздыхая, уже тащил из кустов неистово сопротивляющуюся козу за обрывок веревки. — Бедная тварюшка с привязи сорвалась, испугалась, а вы — голосить! — с легкой издевкой сказал он и, дождавшись, когда обе ведьмы в обиде зашипят ему в лицо, обратился к опешившему Ивану, — ну что, дружище, что ты там говорил о спокойствии? И совсем тихо, так, чтобы даже Алёна не слышала: — Ты вот уверен, например, что это коза злая, а не соседка какая-нибудь, превращенная случайно? Я вот не очень! Пухов, совершенно не привыкший к ведьминским выходкам, стушевавшись, вжал голову в плечи. Уже вечером, после обеда и чая с малиной, во время которого Киврин, отчего-то сильно развеселившийся, изобразил на баяне, найденом на чердаке, несколько околонародных песен, чем вызвал восторженный визг Алёны и по-столичному скептический взгляд Киры, обе пары под руки прогуливались по берегу близлежащей реки. Она текла через поле — просторное и широкое, чьего конца и края не было видать ни в одну сторону, и казалось, что водяная лента, лиловая в цвете закатного неба, делила не ржаной простор, а целый мир ровно пополам. — Как думаешь, Алёнушка, твой крошка родится чародеем? — спросил Киврин, изловчившись и продев в косу идущей спереди Алёны ромашку. Кира, глядя на это, лишь хитро улыбнулась: ей все еще было неловко, что когда-то по вине Сатанеева она приняла эту нежную, совершенно отеческую заботу Киврина об Алене за что-то романтическое. Очаровательная Санина со своей этой детской непосредственностью заменяла Киврину всех тех маленьких девочек, с которыми он упустил возможность понянчиться из-за того, что выбрал однажды и на всю жизнь в жёны науку. Кира, изменившая его картину мира и разрушившая до основания все былые принципы, появилась уже слишком поздно. В сорок с гаком о малышне не думают — не солидно. По крайне мере, так Кира думала за Киврина. — Я знаю, что будет чародей! — весело отозвалась Алёна, прижавшись щекой к плечу своего Ивана, — может, придержите местечко в НУИНУ? Верю, будет отменным изобретателем! — Прям-таки изобретателем? — сыронизировал Киврин, но почему-то четко осознал, что Алёна не ошибалась. Сумерки сгущались, соловьи, пережидавшие зной в кустах, развернули свои переливчатые трели, и пары, устав, замолчали, медленно отделившись друг от друга. — Присядем? — предложил Киврин, помогая Кире спуститься ближе к реке.  С пригорка, свисавшего над водой языком, отлично просматривался путь до дачного домика, и можно было не бояться упустить юных друзей из виду. Кира, присев на траву, как кошка, потянулась, издав грудной звук. Она все еще выглядела усталой, но безумия загнанной лошади, кровяной сеткой расползавшегося по ее глазам еще утром, Киврин больше не наблюдал. Поистине, смена обстановки творила чудеса. — Ты всё-таки был прав, — тихо проговорила она, положив голову мужу на плечо, — и прости, что накричала утром. Я совершенно сошла с ума от этой работы. — То, что ты у меня буйно помешанная, я прекрасно осознаю, Кира, — Киврин нежно поцеловал ее в макушку, — но мне приятно, что в тебе иногда просыпается совесть. Она ткнула его в бок, заставляя от неожиданности рухнуть спиной на пригорок, и нависла сверху, взяв в плен обе его ладони. — Я надеюсь, ты ценишь, что видеть мою проснувшуюся совесть это исключительно твоя прерогатива? — Конечно, — покорно ответил Иван Степанович, — разве что еще Алёна ко мне может в этом списке присоединиться… И вдруг замолчал, отваживаясь на зревший в нем с самого утра важный вопрос: — Ты задумывалась когда-нибудь о детях? Кира вздрогнула — не от неожиданности, а от того, что подсознательно ждала этого разговора. — Конечно, — честно сказала она, — очень хотела их лет в двадцать пять, но я была одна, без мужа… А потом уже не до того было. Карьера сама бы себя не сделала, а как совмещать и карьеру, и семью?  Киврин понимающе кивнул. Он сам прошел всё тот же путь: огненное желание завести семью в молодости, затем отчаяние от невозможности найти родного человека, отказ от себя и личной жизни на долгие десятилетия ради карьеры. Такие истории обычно всегда заканчиваются одинокой старостью. Но у них была совсем другая сказка. — Тебе не кажется, что сейчас самое время задуматься об этом снова? — осторожно спросил Киврин, — сама посуди: карьера у тебя уже состоялась, ты сама себе хозяйка и можешь распоряжаться своим временем. У тебя есть я на подхвате и по хозяйству. Есть свое жилье, отличная зарплата, и… — Ты забыл в этом уравнении системообразующий элемент, — грустно улыбнулась Кира, — у меня больше нет молодости.  — Не говори глупостей! — начал было Киврин, но Кира положила ему ладонь на губы, призывая замолчать и дослушать:  — Я понимаю, что ты любишь меня любой. Но мне сорок лет, Ванечка. В таком возрасте первородящая женщина это нонсенс.  Киврин, извернувшись, поцеловал ее в центр ладони. — Я всегда считал, что нонсенсы любого рода это твоя прямая специализация. Не даром же ты доктор магических наук. Кира, вторив его улыбке, ткнулась лбом в его плечо. — Если наша магическая наука найдет способ, как остановить стремительное отмирание того, что биологически делает женщину женщиной, я с радостью вернусь к этому разговору. А ночью, проворочавшись снова почти до рассвета, смотря не меньше часа на то, как ровно дышит во сне Киврин с легкой улыбкой на приоткрытых губах, Кира, как была, в ночной рубашке прокралась из домика в сад и прямо с ветки, зажмурившись, чтобы не пожалеть, съела два молодильных яблока разом. Терпкий сок, обжегши горло, непривычным жаром растёкся внутри по телу, заставив Киру, потеряв равновесие, опуститься на колени. Но страха в ней отчего-то совсем не было. Чем черт ни шутит — а вдруг у Саниной действительно вышел толковый эксперимент? Проверить точно стоило.