О запахах и снежных людях

О том, что она беременна, Кира узнала еще до всякого врачебного обследования — хотя, честно соврав всему НУИНУ, что едет на контроль поставок оборудования из столицы, специально одним днём слетала в Москву, чтобы не дай бог не попасться, когда было бы уже не отвертеться, к женскому доктору из Китежградской больницы. Эта милая только с первого взгляда ведьма тут же бы разнесла новость о том, что непоколебимая Шемаханская отныне не директор, а инкубатор, на весь наукоград. Интересное было в ином: Обследование Кире и вовсе было не нужно. Просто однажды, когда она в очередной раз задержалась на работе на лишние четыре часа, а Киврин, дождавшись, что и обязательная Оля, и выслуживающаяся Марина наконец оставят свою начальницу в одиночестве перед выходными, запер все видимые и невидимые двери и наложил на кабинет заклятие звуковой непроницаемости, Кира, плавясь на собственном столе под обжигающими прикосновениями тяжело дышащего от только что пережитого удовольствия Ивана с галстуком набекрень, вдруг почувствовала странное — внутри нее будто исчезла пустота. Какие-то разрозненные частицы, привычно существовавшие в ее теле, спаялись, и Шемаханская очень четко ощутила приятное тепло, ткнувшееся крошечной песчинкой в переднюю стенку ее живота. «Вот тебе и эксперимент» — задумалась тогда Кира, притворно-бездумно улыбаясь целующему ее колено Киврину, и, вспомнив, что рассказывала Алёна о своём «общении» с ребенком внутри себя, с отчаянием поняла, что возвращение к разговору о детях, которого так хотел Киврин, получится раньше, чем она рассчитывала. И она была к этому — трусиха! — абсолютно не готова. Признаться в беременности мужу казалось ей чем-то, что непременно разрушит ее привычную жизнь. Киврин с его обязательностью, хозяйственностью и в хорошем смысле слова занудством перекрыл бы ей весь кислород. Окружил бы ее заботой, нужной и ненужной, и она обязательно бы в один прекрасный день сорвалась на него, наговорила бы гадостей, а обижать Ивана, единственного человека, держащего в своих руках гармонию ее жизни, ей совершенно не хотелось. К тому же, ей страшно было признаться в том, что скоро ее статус навсегда изменится. Даже себе самой. Она не могла даже представить в своей голове, как будет с огромным беременным животом появляться на учебных советах (а это было бы неизбежно, не спрячешь же девять месяцев от чужих взглядов!), в потом корректировать весь свой рабочий график из-за того, что ребенка нужно кормить, лечить, устраивать в ясли и прочее, и прочее. Авторитет Шемаханской, железной и твёрдой в своем служении науке женщины, погиб бы без шанса на восстановление. Не будет больше Киры Анатольевны Шемаханской. Будет какая-то Кира, которой на молочную кухню нужно каждые четыре часа бегать. Но, тем не менее, Кира не могла не признать, что она всё-таки при всех исходных хотела этого ребенка.  Двадцать лет назад, когда у нее еще были какие-то иллюзии, она мечтала о том, что станет матерью. Она даже верила, что матерью она будет неплохой — не зря же у нее два высших образования и назревающая научная степень. Она помнила все ошибки, что совершила ее родная мать в воспитании, и мечтала вырастить своего, идеального ребенка, который бы от нее не получил ни одной моральной травмы. Но ребенок был невозможен без мужа, а обременять себя тогда жизнью с мужчиной Кира хотела меньше всего — свежи еще были душевные раны, оставленные поганым Горынычем. И единственным, чем Кира нашла способ заглушить свой нереализованный женский инстинкт, была работа — и магические проекты, которые она начала почти всерьез принимать за своих детей. А что? Такая же детальная подготовка и так же мучительные «роды»! И вот теперь, спустя столько лет отказа от самой себя, жизнь наконец-то давала ей шанс все вернуть на круги своя, а она трусила, как девчонка, принесшая в подоле в старших классах. Спустя несколько дней мучений и всё-таки проведённого медицинского обследования, подтвердившего беременность, Кира, скрепя сердце собственной глупой трусостью, решила, что рассказывать Киврину об их изменившемся положении пока не будет. «Как-нибудь потом узнает» — убедила она себя и окунулась, привычно, с головой в очередную «сложную и ответственную» работу. И действительно — Киврин узнал обо всём «как-нибудь», случайно — так, что еще неделю потом ходил, пунцовея от смущения, мимо директорского стола: Валентин Яковлевич Инкубов, по особому распоряжению директора Шемаханской приписанный к отделу вспомогательных медтехнологий и за семь лет нахождения на посту дослужившийся до старшего научного сотрудника с персональным кабинетом в лаборатории, редко появлялся у директора — ровно до той поры, как в приёмной, все по тому же особому распоряжению, не поселилась морская русалка, которую иначе как «Мариночка» в НУИНУ никто не называл. Что-то между этими двумя происходило, непонятное человеческому — и даже ведьминскому — рассудку. То ли магические силы соблазнения, присущие обоим, не работали у них друг на друге так, как хотелось бы, то ли коммуникация между ними происходила на ином — чувственном — уровне, да только Инкубов, чародей при всем своем невероятном даре внешне невзрачный, невысокий и скромный, стал находить любой повод, чтобы повидаться с Мариной в приемной у директора. Вот и в тот день, когда Киврин, собиравший по кабинету оставленные Кирой накануне документы («поразительная для нее опрометчивость!» — удивлялся он про себя), Инкубов мягкой невесомой тенью просочился на директорскую территорию. — Марина сегодня на больничном, — вместо приветствия хитро улыбнулся Иван Степанович, — и я думаю, вы и без моего вмешательства узнаете, где она живет. Инкубов смущенно улыбнулся, от чего на щеках его появились очаровательные ямочки. — И вам добрейшего дня, драгоценный Иван Степанович, — пропел он вкрадчивым голосом, — а я, знаете, не к ней. Зашел вот выразить свое почтение Кире Анатольевне, давно ее не видел. Врал, конечно, но врал обаятельно. — А Кира Анатольевна с самого утра в аэропорт уехала, — улыбнулся Киврин, — у нее командировка в Соловец, там вроде как сотрудники отдела взаимодействия с потусторонним обнаружили в тайге снежного человека. Вот, отправилась оформлять нашему НИИ разрешение на совместные исследования!  Инкубов понимающе закивал, прошел вглубь кабинета, рассматривая обильные и необычайно зеленые для промозглого апреля растения в зимнем саду и вдруг, резко захлопав глазами, остановился у директорского стола. — Вас можно поздравить? — спросил он, обернувшись с лучезарной улыбкой к заму по науке.  Иван Степанович непонимающе заморгал. — С чем, позвольте спросить? — Не хочу вас смущать, Иван Степанович, — вкрадчиво начал Инкубов, поглядывая на него искоса, — но я чувствую здесь запах успешного оплодотворения. Если вы понимаете, о чем я. Киврин, чувствуя, как отчаянное смущение заливает его лицо, выронил на пол все так тщательно собираемые минутой ранее бумажки.  — Я так понимаю, она вам еще не сказала, — улыбнулся Инкубов, подходя ближе и помогая Киврину, который всё-таки нет-нет да и отдергивал от «опасного» сотрудника руки, памятуя, что случилось в прошлый раз, — хотя, возможно, она и сама еще не знает, кажется, срок очень маленький… — Вы это п-по запаху оп-пределили? — спросил Киврин, заикаясь от смущения. — Это же моя профессия, — Инкубов подмигнул ему, — благодаря Кире Анатольевне у меня теперь есть лаборатория, в которой я совершенствую свой дар. Я и раньше особенно хорошо чувствовал женщин, в теперь, спустя семь лет практики, я уже готов защищать диссертацию по оценке женского здоровья через запахи! Ведь моя магия, хоть и связана с удовольствием, но всё-таки направлена, как и всё любовное чародейство, на деторождение. Ведь, по сути, зачем мы все живем на этой земле? Только лишь для того, чтобы на ней потом жили наши дети! — Очень интересно… — буркнул Киврин, пряча пунцовое лицо за каким-то договором. — И, если вам интересно, — продолжал своим ласковым тоном Инкубов, — Кира Анатольевна ощущается как абсолютно здоровая молодая женщина, в которой все детородные функции работают на «отлично». А еще… — Мне кажется, Марина будет очень рада, если вы ее навестите, как можно скорее, — пробормотал громче, чем следовало, Киврин, отшатнувшись от чародея и пытаясь выровнять дыхание, —  хотите, подскажу, где купить букет получше? Есть тут одно место… — Понял-понял, оставляю вас наедине с новой чудесной информацией, — Инкубов очаровательно улыбнулся, пятясь к двери, — а Мариночке цветы ни к чему. Я ей, наяде, лучше селёдки куплю! Ну какая женщина устоит перед килограммом слабосоленой иваси?… Еще раз поздравляю, Иван Степанович! Всех благ! Киврин лишь спустя полчаса обнаружил, что с момента ухода Инкубова сидел, по-дурацки раскорячившись, на полу в окружении вновь перепутанных бумаг. Новость, которой его огорошили, и радовала его до безумия, и пугала. Он бы очень хотел видеть Киру матерью своих детей — он почему-то знал, что мамой она будет идеальной. Но представить Киру Анатольевну Шемаханскую, вышагивающую по периметру Китежграда с коляской, он не мог совершенно. Как теперь будет строиться их жизнь, в которой и замужество-то было встречено в штыки добрые магические семь раз, если в ней появится ребенок? Как они будут воспитывать его при обоюдной любви засиживаться на работе допоздна? Все эти дурацкие, бытовые вопросы роились в голове, мешая в полную силу порадоваться будущему отцовству, и Киврин, уговаривая себя, что они обязательно со всем справятся, кинулся на почту, чтобы попросить заказать звонок в Соловец — в конце концов, Кире стоило хотя бы намекнуть сходить на обследование.  Он не сомневался в своеобразно поставленном «диагнозе» Инкубова, но хотелось бы получить официальное подтверждение. И не стоило Кире знать, что он был в курсе раньше нее — в конце концов, это было бы просто невежливо. «И нужно обязательно сказать ей, чтобы не замерзала» — проговаривал Криврин в мыслях будущий разговор, — «Придется теперь тщательнее следить за тем, как она одевается. Как ест, сколько спит, от чего волнуется…» Но на почте его встретило гробовое молчание и полные ужаса глаза начальницы телефонной станции. — Иван Степанович, — начала она дрожащим голосом,— не стоит, кончено, паниковать раньше времени, но мне только что пришла телефонограмма из Соловца. Вертолет, на котором Кира Анатольевна летела из НИИЧАВО в тайгу, перестал выходить на связь… Кира очнулась, всё еще пристёгнутая к вертолетному сидению — от того, что маленькая песчинка внутри нее агрессивно пронизывала ее волнами жара, то ли в панике, то ли в осознанных попытках ее согреть. Она даже не поняла, что случилось — вертолет уже должен был садиться на плато, но вдруг его винты просто перестали работать. Это было похоже на магнитную аномалию — но не природную, а магическую.  Где-то на задворках памяти всплыли разговоры годичной давности о том, что военные в тайге стали испытывать новую технологию заглушки, разработанную не без помощи НУИНУ, и Кира внутренне обматерила себя самыми грязными словами. Вот что ей стоило вспомнить об этом, когда ей предложили не тратить время на лесной переезд, а полететь в лагерь, занятый исследованием снежного человека, воздухом?  В НИИЧАВО про военные технологии не знали ничего — не их был профиль. А теперь у нее был разбитый вертолет, три трупа (никто из сопровождавших, отстегнувшихся в панике во время падения, конечно, не выжил) и Снежный гуманоид, бродящий где-то по близости. По всем имеющимся у ученых данным, еще и плотоядный. Кое-как выбравшись из обломков и сотворив вокруг так себе получившееся заклинание тепла, Кира подошла поочередно к каждому из лежащих рядом тел, убедилась в своей правоте касательно летальности их опрометчивого шага с отстёгиванием ремней, и, привалившись к близлежащему дереву (голова кружилась невыносимо), стала думать, что ей теперь делать. В лагере, куда они летели, наверняка видели падение вертолета, значит, скоро придет подмога. Но ведь точный радиус падения определить с земли невозможно, а, значит, из лагеря направят сообщение в НИИЧАВО. А уж помощи оттуда ждать придется как минимум несколько часов. — Ну, раз ты такой умный, может ты знаешь, в какую сторону мне идти? — спросила Кира раздраженно, ткнув себя в живот. «Песчинка» не унималась в своих отчаянных попытках обратить на себя внимание. Вдруг резко заныла нога. Не сразу сообразив на нервах, что происходит с ее организмом, Кира наконец опустила взгляд и застонала — аккурат под коленом воткнулся кривой металлический осколок. — Мне должно быть больно, — зачем-то вслух проговорила она, снова ткнув себя в живот, — это ты делаешь так, чтобы я боли почти не чувствовала?!  «Песчинка» отозвалась волной пульсации.  Резко стало одновременно благостно и как-то не по себе.  И Кира бы обязательно погрузилась еще на долгое время в размышления о своём состоянии, о причинно-следственной связи между яблоками из сада Алёны Саниной и странным поведением ее плода, который еще даже до размеров цыпленка не дотягивал, как вдруг вдалеке что-то зашевелилось: Валежник зашелся ходуном, захрустел снег, и на прогалину, в которой лежал разбитый вертолет, вышло — точнее, выкаталось, переваливаясь на четырех лапах, как гигантский паук — нечто косматое, пепельно-серое, глядящее на прижавшуюся к дереву Киру огромными чёрными глазами. «Это что угодно, но не снежный человек» — заключила для себя Кира и, борясь с накатившим страхом, на всякий случай направила на чудовище руки, готовясь к заклятию. Мохнатое нечто зашипело, но не остановилось. — Не подходи, — грозно сказала Кира, впрочем, сильно сомневаясь в своих силах. Руки, на которые не распространялось теплое заклятие, уже порядком окоченели, и сотворить что-то действительно серьезное у ведьмы вряд ли бы получилось. Она, не мигая, смотрела в огромные глаза, скрытые под челкой, ожидая, что с минуты на минуту чудовище либо занесет над ней когтистую лапу, либо перекусит горло зубами, но страшный полузверь, приблизившись, вдруг потянулся вперед и коснулся шершавой лапой ее груди. «Ты ведьма? Не бойся меня!»— вдруг отчетливо зазвучало в ее голове спокойным мужским баритоном, и прежде, чем она успела задать вопрос, добавило, — «Я не понимаю больше человеческой речи, произнесенной вслух. Подумай о словах, которые хочешь произнести, я их услышу. Ты ведь не просто человек». Кира поражено смотрела на лапу у своего сердца. «Ты что такое? То есть, кто такой?» — не очень вежливо спросила она в мыслях, — «Ты снежный человек? Не похож ведь!» «Я обычный человек. Был им когда-то. Работал в НИИЧАВО, а потом в экспедиции наткнулся на какой-то могильник, где меня прокляли» «Как так прокляли?» — удивилась Кира, — «Через предмет заколдованный что ли? Зачем же ты полез в могильник без защитной магии? Это же первое правило испытателя, а, значит, и исследователя!» «Я был в защитной магии с головы до ног» — мысленно грустно усмехнулся человек-чудовище, — «но в могильнике оказалась прикопанная заживо древняя карга, и черт меня дернул залезть именно в ее склеп». Кира тяжело вздохнула, сочувственно накрыв когтистую лапу свободной рукой. Она слишком хорошо понимала, что это была за карга, и что за проклятие легло на несчастного ученого. Это, можно сказать, было ее родовое бремя. «Невезучий ты. Наткнулся на настоящую древнюю Бабу Ягу» — проговорила она в мыслях. «Да я уже понял, что тут магия какого-то немыслимого нынешней науке толка» — вздохнул несчастный, — «Я хотел пойти к своим, но в лагере меня приняли за медведя. Стреляли вслед, даже попали…» Он повернулся в профиль, и Кира сочувственно взглянула на жуткий багровый шрам, пересекший мохнатую шею. «Чудовище» продолжило: «Я не знаю, сколько прошло времени, но явно не один год. Меня наверняка признали погибшим» — он вдруг пристально взглянул Кире в глаза, — «Ты ранена. Тебе нужно скорее попасть к людям. Есть кто-нибудь еще живой с тобой?» Кира сперва покачала головой — выживших действительно рядом не было — а затем вдруг опустила взгляд вниз. «Песчинка» внутри снова что-то от нее хотела. «Беременная, да?» — догадался бывший ученый, — «То-то я слышу, что ты будто не одна со мной разговариваешь. Ладно, залезай ко мне на спину, поедем к лагерю. Я тебя там где-нибудь поблизости оставлю и спрячусь. Доковыляешь сама? Хотя, с такой дырой в колене…» «Послушай» — прорвала его поток сознания Кира, — «Ты что, смирился с тем, что не будешь больше человеком?!» «А у меня есть выбор?» — спросил мысленно скептическим тоном «снежный человек», присаживаясь пониже, чтобы Кире было удобнее за него ухватиться, — «Меня все равно никто не расколдует. А если я попробую подойти к лагерю, меня расстреляют, не спрашивая». «Вообще-то тебя ищут!» — возразила Кира, — «Тебя захотят исследовать, а не убивать, и ты сможешь поговорить с кем-нибудь тем же методом, что и со мной!» «Не смогу» — грустно отозвался в сознании голос «чудовища»,  — «Тебя я аж издалека слышал. Знал, что ты меня поймешь. Не знаю, в чем дело, может, это потому что ты женщина, и ты беременна, но твоя магия какая-то другая». «Нет, все гораздо проще» — усмехнулась своему будущему триумфу Кира, — «Моя магия другая, потому что я своего рода тоже Баба Яга. Ну, на одну восьмую точно. Прабабка моя еще жила в лесу в избе». «Чудовище» захлопало глазами. «Так что что же выходит… Ты можешь что-то со мной сделать?!» «Думаю, что могу, но ничего не обещаю» — честно отозвалась Кира, поднимая «зверя» за плечи вновь в полный рост, — «Давай попробуем хотя бы парочку заклятий? Я помню еще что-то из древней магии. Такого же легкого обращения, как после «поцелуя любви», гарантировать не могу, но, может, мы хотя бы сможем снять первый круг заклятий».  «Первый круг — это что?» — не понял «зверь». Кира жестом приказала новому знакомому сесть и обрисовала вокруг него веткой несколько магических кругов. «Ты же знаешь, как работает древняя магия?» — начала она «лекцию», не прерывая рисования, — «Каждое волшебное слово — это кольцо. Поэтому все проклятия и заговоры древних были многоуровневые, и расколдовать человека после них можно, только если осторожно «раскрутить» их обратно. Почти так же кропотливо, как исправлять попорченную кружевную вышивку. Не обещаю, что верну тебя в твой изначальный облик, но, думаю, смогу сделать так, чтобы ты снова вспомнил человеческую речь. Ну и, может, сделаю тебя прямоходящим. При самом удачном стечении обстоятельств твое лицо вернет частично твои черты. Но дальше потребуется долгое и кропотливое восстановление при помощи уже медицинского колдовства!» «Чудовище» вдруг нахмурилось — по крайней мере, движение его огромных страшных глаз было на это похоже. «А то, что ты сейчас будешь делать, не повредит твоему ребенку?» — с сомнением спросил он. Кира, задумавшись, замолчала и поднесла ладони к животу. «Песчинка» разлила по ее телу волну приятных мурашек.  «Не думаю» — уверенно сказала Шемаханская и, крикнув что-то в воздух, отчего с деревьев слетела стая ворон, занесла руки над несчастным ученым. Глаза ее, ведьмины, с удлиненными зрачками, полыхнули в белизне снежной тайги тяжелым зеленым пламенем. Розыскной отряд, получивший с воздуха координаты падения вертолета, увидел еще издалека зловещий зеленый луч над лесом, а когда подошел ближе, с удивлением обнаружил сожженную напрочь до углей прогалину, а в ней — директора НУИНУ без сознания и с такими же чёрными, как сгоревший снег, ладонями, и к огромному своему удивлению — руководителя экспедиционного отдела НИИЧАВО Петра Николаевича Старовоздвиженского, пропавшего три года назад во время исследования древних пещер. Выглядел Старовоздвиженский, правда, странно: лицо его было полностью покрыто шерстью, а конечности были непропорционально длинными, как у пещерного австралопитека. Так или иначе, несмотря на все странности, оба были живы. Ивана Степановича Киврина, прилетевшего первым рейсом в Соловец и с первой секунды нахождения в городе бьющегося лбом в двери местной институтской больницы, пустили к Шемаханской только на следующие сутки. — У нее было сильнейшее магическое истощение, довольно опасное состояние, особенно с учетом того, сколько она провела на морозе, к тому же, серьезная травма ноги, — рассказывал доктор, едва поспевавший за летящим по коридору волшебником, — но вы не переживайте, мы ее стабилизировали, и сейчас она в сознании.  И добавил, понизив голос: — Простите, а вы ей кто? — Я ей муж! — рявкнул не своим голосом Киврин, — и заместитель по науке! — Ну, втрое меня мало интересует, — флегматично сказал доктор, — а вот с учетом первого пункта обязан вам сообщить, что с ребенком всё в порядке. Удивительно, при всех этих потрясениях, никогда такого не видел… Но Киврин уже его не слушал: Дверь в плату наконец отворилась, и он, не боясь расшибиться, плюхнулся с размаху на колени перед кушеткой, не заметив стоящего рядом стула. Кира — исцарапанная, бледная, с капельницей в руке, но живая и улыбающаяся ему! — имела куда больше значения, чем видимая глупость его поведения. — Как же ты меня напугала!— вместо приветствия крикнул он, заключая лицо жены в ладони. Кира слабо улыбнулась. — Прости, не хотела тебя отрывать от работы. Надеюсь, в институте все хорошо? — Да как ты можешь думать о работе в такой-то момент?! — изумился Киврин, — ты чудом выжила, единственная, после падения вертолета, выжила! Пережила магическое истощение и едва не замерзла! Да еще и при тебе в этом чертовом лесу обнаружился полузаколдованный ученый, пропавший несколько лет назад! И тебе больше нечего мне сказать, кроме как «надеюсь, в институте всё хорошо»?! Кира вздохнула, целуя гладившую ее ладонь. — Вообще-то есть, — она набрала в грудь побольше воздуха, решаясь наконец на признание, — Во-первых, это не просто заколдованный учёный, это тот самый снежный человек. Но это долгая история… А, во-вторых, у нас… будет ребёнок. Киврин устало потер переносицу. — Я знаю. Тут уже пришла очередь Киры удивляться. — Тебе врач проболтался?! — раздраженно зашипела она, привставая, но тут же падая обратно на подушки со стоном, удерживаемая заботливыми руками. — Нет. Мне Инкубов сказал, — примирительно улыбнулся Киврин, — кажется, он узнал обо всем еще раньше тебя. Что-то учуял в воздухе… Я так и не понял, как, лучше потом спроси у него лично. Кира побледнела. — Я надеюсь, он понимает, что если он хоть кому-то проболтается, я его испепелю и не посмотрю, что он ценный сотрудник?! Киврин ласково поправил на ней одеяло. — Я уверен, он о чем-то подобном догадывается, — и продолжил с легкой грустью, — ты ведь уже какое-то время знаешь, да? — Да, — призналась Кира, — за пару дней до командировки узнала. Когда в Москву ездила. — Почему же мне не сказала? Кира помолчала с пару секунд, подбирая слова. — Я так люблю нашу с тобой жизнь… Боялась ее изменения. Не могла сама для себя принять, что мы вышли на какой-то иной этап, и теперь всё будет по-другому. Киврин вздохнул, взяв руку жены в свою.  — Конечно, все теперь слегка изменится, — осторожно сказал он, — тебе придется быть чуть внимательней к себе, а потом нас с тобой ждет куча бессонных ночей и перекройка графиков… Но я всё так же буду любить тебя. Если тебя хоть немного беспокоил именно этот нюанс, то не переживай по этому поводу. А с остальным мы разберемся. Да, это шаг ответственный… но мы, в конце концов, взрослые люди. Придумаем, как всё решить в лучшем виде. Кира смотрела на него с абсолютным обожанием — как делала крайне редко, и Киврин ловил каждый подобный взгляд как величайшую ценность. — Если меня будут ставить перед выбором когда-либо, перед любым… Я всегда по любых исходных буду выбирать тебя. Киврин, растроганный, поцеловал ее в центр всё еще чёрной от древнего колдовства ладони. — Лучшего признания в любви тебе уже никогда не придумать. Кира слабо засмеялась, чувствуя, как нечто, растущее внутри нее, одобрительно исходится теплом.  — Я надеюсь, у меня есть еще достаточно времени, чтобы успеть тебя удивить.