Командир командира

Киврин мысленно перебирал в голове все известные ему факты о предателях и чувствовал себя еще более виноватым, чем все Бруты вместе взятые, потому что то, что он собирался сделать, давало в его голове Кире полное право не только развестись с ним, но и испепелить его без остатка. Он собирался помирить Киру с матерью. По правде сказать, за то, что они в принципе умудрились поругаться, он чувствовал и свою вину — да что уж там, сам факт его существования стал причиной грандиозного скандала, разразившегося аккурат после возвращения Киры из Соловца. Её, израненную и на костылях, показали по телевидению во время репортажа о нахождении снежного человека. — Черт, Ваня! — выругалась тогда Кира, растолкав сладко спавшего в свой законный выходной Киврина, уставшего от всех возможных потрясений, — мне звонила мама! Она едет сюда! Вставай немедленно!  Киврин, тогда еще не до конца осознававший масштаб проблемы, с трудом отодрал себя с кровати, нацепил первую попавшуюся рубашку, впихнул ноги в тапки, недавно неудачно заколдованные Кирой, а потому упоительно-розовые, и смотрел, с трудом проморгавшись, как его жена скакала, будто ужаленная, по квартире, не зная, за что хвататься: распихивая по полкам мелкие вещи, протирая пыль по двадцать раз даже оттуда, где ее и быль не могло (не даром же Киврин каждую неделю затевал влажную уборку), подтягивая невесть откуда взявшиеся на ее ногах в девять часов утра в воскресение чулки и расставляя посуду в серванте так, как бы она сама никогда не расставила. — Успокойся, пожалуйста, ты сейчас рану растревожишь, — заволновался Киврин, попытавшись усадить Киру на место, но та вскочила, больно пихнув его в плечо. — Ты не понимаешь! — в панике прокричала она, и глаза ее загорелись нехорошим сиянием, — все должно быть идеально! И вдруг, схватив мужа за обе щеки, тревожно зашептала: — Ни в коем случае не проболтайся, что мы ждём ребенка! Я потом ей сама все расскажу! О том, в каких отношениях Кира состояла с матерью, Киврин мог только догадываться — по крайней мере, в его картине мира, если сорокалетняя женщина не общается с родительницей хотя бы раз в неделю, более того, если не зовёт ее на свадьбу, означало, что в этих отношениях что-то было неладно.  Самому ему понять это было сложно — он мать свою очень любил, хоть ее уже лет десять как на свете не было. Прекрасная была, добрая, простая деревенская женщина, в чародейству никакого отношения не имевшая. Просто очень она любила Иванова отца — колдуна-бывшего каторжанина, сосланного еще до революции в глухую Сибирь.  А потому при слове «мама» в голове у Ивана Степановича сразу возникал образ хлебосольной, чуть полноватой разрумяненной «матрёны», улыбающейся во весь рот и мягко журящей за всякие мелочи, наигранно строго, но с большой любовью.  И совсем не вязался с этим образом возникший без стука на пороге их с Кирой квартиры огромный темный силуэт в приталенном пальто и с горящими холодным презрением глазами. Мать Киры Шемаханской, очевидно, была Бабой Ягой на четверть больше,чем ее дочь, а потому собрала в себе все те угрожающие черты, что Кире передалось лишь мельком: двухметровый рост, заостренные зубы, изобильно рыжие волосы (у старшей Шемаханской они, впрочем, уже были подернуты сединой) и чуть раскосые глаза с кошачьими, острыми зрачками. — Здравствуй, доченька, — проговорила ледяным тоном женщина, и Киврин с тревогой отметил, как от этого тона у Киры, застывшей у двери с неестественно растопыренный и руками, поджимаются губы. Она знал этот жест — это был первый признак паники. Огромная женщина тем временем прошла в квартиру и, скорчив невыносимую гримасу, скинула пальто на руки Киврину, даже не дав возможности помочь себе его снять. — А это кто? — хмыкнула она в сторону заместителя по науке. Киврин с немым вопросом уставился на Киру. Что же это получается — Шемаханская-старшая была не в курсе семейного положения дочери?  И прежде, чем Киврин успел оценить опасность ситуации, Кира, подлетев к нему, вцепилась своими резко обострившимся от стресса коготками в его локоть и выпалила: — Мама, познакомься, это Иван Степанович, мой заместитель по у науке и… ну… мой муж, вообще-то. Ваня, это Вальпурга Серафимовна, моя мама. Мысленно усмехнувшись сложносочиненному ведьминскому имени, Киврин галантно склонил голову и, оценив предкаматозное состояние своей жены (его причин он все еще понять не мог), решил взять ситуацию в свои руки. — Позвольте пригласить вас к столу? Вальпурга Серафимовна смерила его взглядом, каким смотрят на грязь под ногами, и молча прошла в кухню. Киврин начинал понимать утреннюю жёнину панику: стареющая ведьма придирчиво осмотрела все поверхности, провела пальцем по абажуру лампы, брезгливо сморщилась, взглянув на кухонный стол и, в довершение к своему спектаклю одного актера, села на стул лишь только постелив на него предварительно носовой платочек. — Так, значит, на это ты променяла кафедру в академии?   Киврин затылком ощутил, как Кира нервно сглотнула. — Мама, если ты опять приехала читать нотации, то извини, я уже всё тебе сказала. — А что ты мне сказала? — глаза старшей ведьмы полыхнули алым, — Ты семь лет назад уехала в этот богом забытый Китежград, хотя Горыныч обещал тебе кафедру в Москве. Да, я тогда согласилась, что директорский пост это хорошая возможность, но я думала, ты побудешь тут пару лет и вернешься! Я тебя до сих пор жду, между прочим! — Мама, меня здесь всё устраивает! — повысила голос Кира, — наш НУИНУ вообще-то за это время две госпремии получил! — Вот именно! — настаивала Вальпурга Серафимовна, — Любой нормальный директор на твоем месте уже давно бы выбил себе перевод в Москву! А ты почему-то предпочитаешь хрюкать в этом болоте, еще и в компании аборигенов! Она смерила Киврина презрительным взглядом, и даже ему, человеку в себе по большей части уверенному, стало беспричинно неловко за себя.  — Вообще-то, я не местный, я, как и Кира, работаю здесь по приглашению, — осторожно уточнил он, но тут же сморщился, получив мощный удар поддых от жены. Ведьмины глаза снова заалели. — Еще лучше, — прошипела она, — он позволяет себе называть тебя «Кирой»! — Потому что это моё имя, мама, а он мой муж! — свирепела Шемаханская, теряя самообладание. — Я тебя в паспорте записывала Валькирией, прекрати уродовать свое великолепное имя в угоду этой провинциальной простоте! Издав немыслимый, почти змеиный звук, Кира, прихрамывая, рванулась к прихожей, выскальзывая из пытавшихся удержать ее рук, и, вывернув карманы пальто, бросила на стол свой паспорт. — На, смотри! — крикнула она, — Я уже двадцать лет, как просто Кира! Как паспорт после института поменяла, так сразу! Шемаханская-старшая, впрочем, графу с именем в документе проигнорировала.  Перелистнув страницу, она буравила взглядом пахнущий еще свежими чернилами штамп о заключении брака. — Так ты не блефуешь, — оторопевшим голосом сказала она, — ты действительно умудрилась выйти за него замуж? Кира обиженно оскалилась. — Не умудрилась, а сделала это с большой охотой! «Ну да, конечно» — сыронизировал в уме Киврин, памятуя о семи лет безуспешного «сватовства», но ничего не сказал. — Потрясающе, — с тихими гневом простонала Вальпурга Серафимовна, — сначала работа в провинции, а теперь еще и провинциальный муж в дурацких тапках! Просто великолепно. Отец будет в «восторге»!  — Ты зачем приехала? — не выдержала Кира, — Ты летела две часа из Москвы, чтобы в очередной раз мне сказать, как я неправильно живу?!  Шемаханская-старшая встала, смотря на дочь и зятя сверху вниз. — Я хотела пожалеть тебя после всего, что с тобой случилось. Там, в тайге! Но, очевидно, мне в этом доме не рады, и сочувствие моё тебе не нужно. Что ж, живи как хочешь, Кира!  Подчеркнуто выплюнув последнее обращение, Вальпурга Серафимовна, не оборачиваясь, вышла вон из квартиры, силой мысли захлопнув за собой двери. Повисла гробовая тишина. — Так, значит, Валькирия? — осторожно попытался разрядить обстановку Киврин, но промахнулся. Истошно завизжав, Кира вдруг развернулась, схватила с серванта фарфоровый сервиз и со всей силы бросила его об пол.  Послышался хруст, треск, осколки полетели во все стороны, и в звоне уничтоженной посуды Киврин услышал, как к горлу Киры стали подступать так невыносимые им истерические всхлипы. — Это невозможно, — кричала она, трепыхаясь в его объятиях, — я специально уехала подальше, чтобы не слушать больше никогда нравоучений… Черт, она ушла, наверное, надо ее догнать?!  — Так, стой,— сбитый с толку Киврин удержал почти вскочившую жену на месте, — не надо никого догонять. Ты ведь ее не прогоняла, верно? Она сама захотела уйти. В конце концов, это наш дом, мы имеем право на свои правила! — Ты прав, — вздохнула Кира, без сил опускаясь в груду осколков, — просто каждый раз, когда рядом мама, я заранее чувствую себя виноватой. — Она своеобразная женщина, — вздохнул Киврин, гордясь собой за такой удачный подбор замены определения «карга брюзгливая», — как ты умудрилась ей не сказать, что вышла замуж? — А ты бы хотел вот это всё раньше послушать? — огрызнулась Кира, — я знала, что так будет. Представляешь, что было бы, если бы она узнала, что я от тебя еще и беременна?! Киврин нахмурился. — Ну конечно, ребёнок от «провинциального мужа в дурацких тапках» это  трагедия библейского размаха… Кира порывисто обняла его со спины, уткнувшись носом между лопаток. — Ну ты же прекрасно знаешь, что я так не думаю, верно? — она поцеловала его сквозь рубашку, — ты самый лучший муж в самых лучших тапках… Киврин усмехнулся, оборачиваясь и примирительно соприкоснувшись с Кирой лбами. — Но мама так хотела, чтобы я окрутила Горыныча, что до сих пор не может смириться с тем, какой я оказалась неудачницей, — продолжила Кира, — Понимаешь, она… Она гениальная манипуляторша. Как и положено настоящей темной ведьме. Она же в Верховном Совете СССР состоит на серьезной должности. И всё благодаря талантам к интригам! Она и от меня такого ждала, но я прямая, как проспект. Умею только своим трудом чего-то добиваться. — Она что, думала, ты этого проклятого Горыныча на себе женишь после всего того, что было? — нахмурился КИВрин, — И что бы это тебе дало? — В ее голове это, наверное, дало бы мне родство с номенклатурной семьей и карьерные перспективы. Но я так не могу, Ваня. Из меня интриганка как из Инкубова монах. Кира грустно вздохнула, медленно собирая заклинанием осколки обратно в целую посуду. — Но ведь она рано или поздно узнает, — Киврин добавил свое заклинание в ее, переплетя их пальцы, — если мужа еще можно как-то скрыть, то если она в следующий раз заявится без приглашения, а у нас тут будет бегать карапуз, вряд ли удастся ее убедить,что это галлюцинация. — Давай решать проблемы поступательно, — Кира благодарно положила голову ему на плечо, — если она захочет со мной помириться, я расскажу. А если нет, то, значит, наш ребёнок не узнает концепцию наличия в жизни бабушки! — Это было бы крайне печально, — он серьезно посмотрел Кире в глаза, — поверь, я знаю, каково это — терять родителей. Когда их нет, тебе уже всё равно, кричат они на тебя или злятся. В тебе просто навсегда живет желание хоть раз их снова увидеть. Кира фыркнула. — Ты первый не дал мне остановить ее. Теперь я мириться первая не буду! Шли месяцы, а примирения в семье Шемаханских, которого Киврин все-таки ждал, так и не происходило. Кира, укрупнявшаяся с каждой неделей в области живота и равно пропорционально этому становившаяся всё более раздражительной, казалось, тяготилась этим не меньше. Она и раньше по много месяцев не разговаривала с матерью — но раньше они перед этим никогда не ссорились. — Я чувствую себя по-дурацки, — призналась она, доедая под полным ужаса взглядом Ивана Степановича котлету вприкуску с вареньем, — вроде бы я не виновата. Но я при этом виновата, что была недостаточно сдержана и накричала на родную мать!  — Всегда можно позвонить и извиниться, даже если, в целом, не за что, — предложил Киврин, отодвигая на всякий случай уже открытую банку шпрот от сахарницы. — Нет, — ультимативно-гордо заявила Кира. Тогда-то Киврин и решил вмешаться. Ему предстояла командировка в Москву. По хорошему, на мероприятие подобного рода должна была лететь Кира, но она, во-первых, маялась от приливов тошноты и внезапно раззадорившегося внутри нее малыша (Киврин так до сих пор и не понял, что за странная связь была у матери и плода, и чем она была вызвана, и у него все еще не было времени изучить это достаточно тщательно), а, во-вторых, стеснялась появляться среди знакомых с явно видимыми округлившимся формами. Стояла ранняя, жаркая, как август, осень, и под плотным теплым платьем живот еще было не спрятать.  Так что Иван Степанович, вооружившись научным отчетом и списком покупок, написанным в приступе беременной сентиментальности, а потому требовавшим корректировки на месте, сходил с трапа самолета, но на душе у него было неспокойно. Он собирался опоздать на симпозиум из-за дела, в случае провала которого он мог потерять абсолютно всё. — Как о вас доложить? — спросила молоденькая секретарша в приёмной Верховного совета, с сомнением глядя на нервно улыбающегося невысокого мужчину в модном вельветовом костюме. — Передайте пожалуйста Вальпурге Серафимовне, что приехал заместитель ее дочери по науке. Секретарша скрылась за дверью, а через секунду в приемной вдруг поднялся ураган, и Ивана, не успевшего даже удивиться, невероятной силой затянуло вглубь кабинета. Вальпурга Шемаханская, грозная и статная, одетая в черный костюм, как настоящий демон, сидела за огромным, ей подстать, дубовым столом.  Киврин невольно поёжился.  Он и с Кирой-то рядом порой чувствовал себя маленьким и уязвимым. Что уж говорить о влиянии, которое на него оказывала мать, как ему казалось, сильнейшей из видимых им ведьм? «Командир командира» — полушутливо отозвалось у него в мыслях. — Так так, — грозно проговорила ведьма, — моя дочь прислала парламентера? Киврин сжал зубы, борясь с накатившей на него ледяной дрожью. — Нет, вообще-то, она не знает, что я здесь. Возможно, она меня убьет за этот визит. — Я, пожалуй,сделаю это первая, — фыркнула Вальпурга, погрузившись в чтение какого-то документа, — хотя не могу не отметить, что приятно удивлена вашей деликатностью. Вы не попытались назваться моим зятем. Может, вы не безнадежны? — Вам виднее, — лукаво произнёс Киврин, все-таки отваживаясь подойти чуть ближе. — Так что вы хотите? — спросила ведьма, — Если вы пришли врать, что моя дочь передает извинения, то лучше уходите сразу. Я ее знаю. Она бы либо сама мне позвонила, либо мы бы никогда с ней больше в жизни не поговорили! — Раз вы ее знаете и знаете ее характер, может быть, вы позвоните ей сами? — предложил Киврин. Глаза ведьмы загорелись грозным алым свечением. — И не подумаю! Я не собираюсь первая говорить с девчонкой, которая посмела так грубо перечить матери! «Две ослицы упрямые» — мысленно выругался Киврин, про себя отмечая, что нос от возмущения обе ведьмы, мать и дочь, поджимали совершенно одинаково. — Позвольте я объясню… — Вы смеете считать, что в праве что-то объяснять?! Мне?! — вскипела Шемаханская-старшая, — Не забывайте свое место! — Простите, я лишь хотел дать некоторые разъяснения сложившейся ситуации, — тут же исправился прирождённый дипломат-Киврин, — Вальпурга Серафимовна, я прекрасно понимаю, с какой трепетностью и любовью вы относитесь к своей дочери, и как вы хотите для нее всего самого лучшего. Но я всё-таки смею заметить, что Кира взрослая волшебница, и, более того, она весьма успешный руководитель. Вы же знаете ее, и вы должны понимать, что ее талант к управлению неоспорим? Вальпурга, подумав с секунду, кивнула. — Кира всегда прекрасно разбиралась в людях. — Тогда вы, наверное, понимаете, что она, будучи опытной ведьмой и хорошим руководителем, никогда бы не совершила шага, который бы помешал ее карьере? Я имею в виду, что она бы ни за что не связалась со мной, если бы имела хоть малейшие сомнения. Я понимаю, что я вам кажусь совершенно никудышной партией. Подумаешь, ученый, хоть даже и заместитель директора, к тому же еще и без особых достоинств в биографии и происхождении… Но я клянусь вам, что я со своей стороны делаю все, чтобы Кира, во-первых, никогда ни о чем не пожалела, а, во-вторых, чтобы Карина карьера максимально процветала! Если даже состоится ее перевод в Москву когда-либо, а мне предложат ее место, я не буду его занимать. Я выбрал быть с ней, и я готов остаться на вторых ролях. Я ведь прекрасно понимаю, чего вы боитесь: что я с Кирой исключительно ради карьерного подъема? Не бойтесь, Вальпурга Серафимовна, мои намерения перед ней и перед вами абсолютно, кристально чисты. Ведьма слушала его, и алое гневное сияние в полукошачьих глазах медленно сменялось спокойной заинтересованностью. — Вы кажетесь толковым молодым человеком, — наконец сказала она, и Киврин в душе тихо рассмеялся от того, что никто уже очень давно не называл его, седеющего, «молодым человеком», — и говорите вы весьма складно. Признавайтесь, готовились? — Конечно, — улыбнулся Киврин, — репетировал весь полет из Китежграда до Москвы. Ведьма сдержанно усмехнулась, но даже от этого тихого звука стеклянная люстра под потолком зашаталась. — Ладно, черт с вами, живите,— вздохнула она, — возможно, я действительно погорячилась. Приеду к вам на выходных в гости, попробуем пообщаться еще раз.  — Не уверен, что это хорошая идея, — загадочно улыбнулся Киврин, — дело в том, что если вы приедете, то узнаете то, что Кира пока что хочет от вас скрыть, а я буду точно расщеплен на атомы, если откроется моё прямое пособничество этому "открытию". — Заинтриговали, — нахмурилась ведьма и вдруг снова притянула Киврина к себе магическим ветром, — что у вас стряслось? Рассказывай немедленно, а то расщепляться на атомы прямо здесь будешь! Иван Степанович, храбрясь, улыбнулся. — Пока ничего не стряслось. «Стрясется» ровно через четыре месяца. По моим подсчетам, аккурат под Новый год. Ведьма, сперва смотрящая недоуменно, вдруг округлила глаза и от неожиданности выпустила Киврина из ветра — тот упал, больно стукнувшись о паркет. — Она что, беременна?! — Только ради бога, не говорите ей, что это я ее выдал! — на всякий случай повторил Киврин, — Я ей обещал, что ничего вам не скажу! Ведьма, отдышавшись от эмоций, вдруг хитро улыбнулась. — Ну, по сути, ты мне ничего и не сказал. Я сама догадалась. Иван Степанович понимающе кивнул. — Что ж, похоже, с тобой можно иметь дело, — сказала ведьма, переходя на фамильярное «ты» в отношении недавнего врага и сотворяя из воздуха что-то, напоминающее игрушечного медведя, — вот, передай Кире, соври что-нибудь. Будет моим подарком на рождение внука, раз уж мне до его появления нельзя будет приехать! — Я такого не говорил, — снова улыбнулся Киврин, — я постараюсь сделать так, чтобы вы поскорее помирились. — Ты хитрый лис, — Вальпурга нажала кнопку селектора, вызывая секретаря, — устанешь от науки, переходи переговорщиком в Верховный совет. Я тебя устрою. — Благодарю, Вальпурга Серафимовна, — раскланяться Киврин, пряча плюшевого медведя в портфеле, — но мне пока мила моя провинция. А уже вечером Кира недоуменно крутила перед собой подарок — небольшую подвеску в виде игрушечного медведя, выполненную из какого-то драгоценного металла. — И ты не знаешь, кто ее передал? — Понятия не имею, — на голубом глазу соврал Киврин, выгружая из мешка все, что было им в Москве куплено, — в аэропорту меня поймал какой-то человек и передал, сказал «для Киры Анатольевны, она знает от кого». Кира еще с пять минут сидела, рассматривая странную вещицу, а затем, сжав ее в руке, направилась в соседнюю комнату — к телефону. Киврин, закопавшийся в московских гостинцах, триумфально улыбнулся. Все-таки стоило прописать в его личном деле особую магическую способность воздействия на древних ведьм.