«Где ж вы, мои ноченьки, где ж вы, соловьи»

Женщина в ожидании ребенка — это всегда непростой для общения персонаж. Беременная ведьма же и вовсе представляет собой стихийное бедствие. Особенно, если эта ведьма по совместительству возглавляет один из крупнейших в стране магических НИИ. — Нет, я не буду это подписывать! — в десятый раз орала на кого-то по телефону Кира, — на нас и так заказ по оборонке висит, а вы хотите под нашу ответственность еще космические технологии подсунуть?! Впрочем, голос ее, грозный и звонкий, совершенно не вязался с тем, что сидела Кира за столом, задрав ноги, и щиколотки ее, опухшие после тяжкого дня, аккуратно массировал ее заместитель по науке. — Они издеваются! — рявкнула Кира, бросив наконец телефонную трубку, и положила документ, которым только что грозно трясла в воздухе, себе на живот. Живот этот, почти девятимесячный, очень удобно торчал над столом, как дополнительная тумбочка. — Как именно они издеваются сегодня? — флегматично спросил Киврин, привыкший, что любой диалог с министерством заканчивался либо истерикой, либо битой посудой. — А они собрались нам ультимативно выделить госбюджет на разработку вечного ракетного двигателя! — продолжала ругаться Кира, — мол, мы с оборонными заказами справляемся так успешно и шустро, что все планы перевыполняем! — А я тебе говорил, не сдавай раньше времени проект по звуковым бомбам, — вздохнул Иван, поглаживая опухшие пальчики, — мы за прошлый год должны были закрыть два оборонных изобретения, а с этой бомбой при всех дополнительных исследованиях получилось четыре.   — Вот только ты меня еще не учил, как вести дела по проектам! — огрызнулась Кира, зарываясь носом в очередной отчет. Киврин лишь глаза закатил:  И без того невыносимая (хоть и любимая безусловно) Кира теперь и вовсе сводила его с ума. По всем врачебным показателям, а также по всем нормам рабочего порядка Кира уже должна была быть в декрете — готовить колыбель, покупать распашонки и читать жутко нудные книги по приготовлению вкусной и здоровой пищи. И Кира честно, хотя, конечно, не без скандала, сначала действительно в этот декрет ушла. Посидела дома пару дней, повстречала, как хрестоматийная жена, Киврина с работы, а потом заместитель директора по науке начал выть волком. В третью ночь он проснулся от того, что Кира, кряхтя и ругаясь, отчего-то шебуршилась в прихожей. — Ты что делаешь? — спросил он сонно, наблюдая, как его жена пыталась преодолеть свой огромный живот и застегнуть туфли. — Это чудовище, — Кира указала на живот пальцем, — хочет тульский пряник. И немедленно. Я не хотела тебя будить и решила сходить за ним сама!  — У нас есть тульский пряник на кухне, — вздохнул Киврин, — почему бы вам с чудовищем им не удовлетвориться? — Потому что тот пряник уже полежал полдня без бумаги и теперь пахнет шоколадом, который в той же миске лежал, — заныла Кира, — а еще он покупной! Я не хочу покупной! — А какой ты хочешь? Краденный? — обреченно спросил Киврин, уже направляясь обратно в комнату за одеждой. Что-то ему подсказывало, что от ночного похода в магазин было не отвертеться. Дай бог, чтобы хоть один работал. — Я хочу тот, от которого не будет пахнуть деньгами, которые ты за него отдал! — протянула Кира, обиженно скрестив руки на груди, — и не смотри на меня как на врага народа! Ты думаешь, мне приятно, что меня среди ночи поднимает абсолютно незнакомая мне девчонка, потому что ей сладкого захотелось?! Я, может, тоже спать хочу! Киврин, устало улыбнувшись, ткнулся поцелуем в растрепанную макушку рассевшейся в прихожей жены. — Идите обе спать,  — мягко проговорил он, влезая босыми ногами в теплые сапоги, — принесу я сейчас этот пряник. И, напевая под нос заевшую в голове песню Вертинского про «Доченек»,  а, вернее, строчку из нее «Где ж вы, мои ноченьки, где ж вы, соловьи?» Киврин, зевая, пошёл на охоту за пряником. То, что прожорливым и общительным существом, поселившимся в животе у Киры, была именно «доченька», сомнений никаких не было — просто однажды, еще на очень ранних сроках, до того спокойно сидевшая Кира вдруг дернулась и, взглянув на Киврина безумными глазами, проговорила: — Будет девочка.  И именно эта девочка, третировавшая изнутри Киру всевозможными желаниями и странными позывами, которыми Кира в свою очередь третировала Киврина, вынудила заместителя директора по науке, скрепя сердце, всё-таки снова отпустить жену на работу.  Почему-то «чудовище», как ласково-небрежно звала Кира будущего ребенка, успокаивалась только тогда, когда будущая мать входила в образ директора Шемаханской, то есть ругалась, организовывала, подписывала,  согласовывала и опять ругалась. И не только Киврину, но и всему НУИНУ пришлось смириться с тем, что директор, влезшая в бесформенные пиджаки, под которыми, как она считала (ошибочно, разумеется), никто не увидит ее живота, с какой-то удвоенной силой носилась по коридорам, прерываясь только тогда, когда уже даже девочка в животе уставала от материнской прыти. — Мы есть хотим, — проныла Кира, пододвигаяст на стуле к гладившему ее ноги Киврину еще ближе. — Ты же час назад обедала, — напомнил Киврин, забеспокоившись, — ты точно хорошо себя чувствуешь? Кира состроила гримасу вселенской обиды. — Я напоминаю, что у меня есть нахлебник, — она кивнула на стопку документов на своем животе, — и она отбирает из моего обеда ровно пятьдесят процентов! Так что набери, пожалуйста, Оле и попроси принести мне что-нибудь съестное. — Я сам схожу, — улыбнулся Киврин, но был удержан на месте железной хваткой всё тех же опухших ног. — Сиди на месте! — пригрозила Кира, — у нас еще три договора на рассмотрение, если ты сейчас уйдешь, мы с ними до вечера просидим!  И ткнула для наглядности Киврина пяткой прямо в солнечное сплетение. Заместитель по науке тихо крякнул, борясь с потемнением в глазах, но заставил себя промолчать.  В конце концов, его пнули впервые за несколько месяцев, а Кира такие тычки получала каждый день по несколько раз, причем от существа, которому она даже в глаза не могла посмотреть.  Звонить Ольге не пришлось — она сама пришла, не особо успешно делая вид, что не замечает ни дополнительной подставки к столу в виде директорского живота, ни резкого скачка Киврина, который только и успел, что скинуть со своих колен женские ножки. — Кира Анатольевна, там отдел полевых испытаний звонил, говорит, они закончили настройку волновой установки невидимости, которую добытчики алмазов заказывали. Просят завизировать. — Ну пусть сначала покажут, что они там закончили, а потом уже что-то просят! — сурово сказала Кира, — у них есть дата испытания? — Да, хотят сегодня, — Оля взглянула на часы, — через час. — Вот и отлично! — Кира, тяжело выдохнув, встала из-за стола, — мы присоединимся! На секунду воцарилась неприятная тишина. — Оленька, вы нас не оставите? — елейно спросил Киврин, но секретарь, слышащая, какие гром и молния бушуют на самом деле за этим вкрадчивым тоном, мгновенной скрылась за дверью и без всякой дополнительной подсказки. — Ты с ума сошла?! — изумленно воскликнул заместитель по науке, — Кира, тебе нельзя идти на испытание! — С чего бы это?! — зашипела в ответ Шемаханская, — ты, может, не в курсе, но беременность не заразна, и мне можно контактировать с людьми! — Кира, там же облучение, — настаивал Киврин, — резкие звуки, световые вспышки, колебание ультразвуковых волн, в конце концов! — И зачем ты мне все это перечисляешь? Мы с тобой на ученом совете единогласно за этот проект голосовали, я наизусть метод работы помню этой установки! — Кира, да почему такая умная ты иногда бываешь такой глупой?! — взвыл не своим голосом Киврин, — ты не понимаешь, что это может быть опасно?! Ты прекратишь когда-нибудь думать хоть о ком-то, кроме себя?!  Нервы его не выдержали: Иван Степанович, совсем как девчонка, топнув ногой, упал в освободившееся директорское кресло и, сбросив с себя очки, сжал пальцами переносицу. Невыносимо разболелась голова. Через секунду он почувствовал на своих зажмуренных глазах легкие поцелуи. — Ну пожалуйста, дорогой, прости меня, — мягко зашептала Кира, подходя как можно ближе, — я тебе обещаю, я буду очень осторожна. Но ты меня пойми, я не могу не проследить за тем, как это испытание завершится! Я его с самого первого дня веду! Киврин с истерическим смешком посмотрел на совершенно невыносимую женщину, склонившуюся над ним. — Я тебя не смогу переубедить, верно? Кира виновато пожала плечами. Он уже был в той самой стадии, которую модная наука психоанализ называла «принятием». Ибо уровни невыносимости Киры от первого до девятого месяца преодолевали все мыслимые и немыслимые грани. В первом триместре, к примеру, Кира, женщина по натуре страстная и спустя столько лет отношений всё еще не растратившая своеобразной изобретательности в сфере физической любви, превратилась и вовсе в непостижимого похотливого демона. Киврин, озадачившийся, как и каждый ученый-зануда, литературой о поведении беременных, знал, что либидо у будущих матерей в первые месяцы может сильно вырасти, но Кира зажимала его в каждом коридоре и при каждой удобной — и не удобной тоже — возможности. Не то, чтобы он был сильно против — у него просто не хватало сил. — Пощади меня, родная, пожалуйста, — взмолился он под конец третьего месяца, когда, спустя лишь один только час сна (ночью с него не слезали) Кира многозначительно запустила руку ему под пижаму, — я за последние недели  перевыполнил план по твоему удовлетворению лет за десять! Можно мне хотя бы один день отгула этого марафона? Кира тогда смертельно обиделась и два дня с ним не разговаривала. Пришлось обращаться к Инкубову — для восстановления энергии, и к отделу полезных ископаемых — чтобы обменяли несколько временных механизмов на набор изумрудов, пошедших на «извинительное» кольцо, носимое отныне Кирой поверх обручального. С четверного месяца началась другая напасть — гастрономическая. Киврин мог стерпеть и внезапные вылазки к холодильнику посреди ночи, и резкие перемены во вкусе (Кира отчего-то невзлюбила взбитые сливки, хотя всегда ела их с большой охотой), но когда Шемаханская с абсолютно невозмутимым лицом ела при нём шпроты в прикуску с апельсиновым вареньем и заедала всё это изобилие холодным жмыхом из-под кофемолки, Киврин понял, что пора принимать меры. — Да вы не переживайте так, Иван Степанович, — успокаивала его по телефону Алёна, пытаясь перекричать рвущий изнутри трубку детский плач, — всё через пару месяцев пройдет. Сделайте Кире Анатольевне отвар из мяты, березового сока и ежовых игл, и все мгновенно пройдет! Пришлось полночи ловить в лесу под городом ежа. Эту охоту покусанный и исколотый Иван Степанович запомнил надолго, но, глядя на то, как довольно Кира морщилась, попивала получившуюся гадость, считал ее весьма удачной. К шестому месяцу пожар всех возможных скандалов, казалось, улёгся, но кто же мог подумать, что теперь, в период теоретически глубокого декрета, в беременной Кире проснется не просто характер — в ней проснется ее собственное директорское «я» в удвоенном объеме. Будто в животе у нее сидела она сама же, с тем же набором невыносимых черт и бешеной энергии. «Где ж вы мои ноченьки, где ж вы соловьи» — снова задребезжало надоедливым мотивом песенки Вертинского в голове у Киврина, пока он, обреченно вздыхая, шел вместе с Шемаханской по коридору к испытательному залу. Даже при том, что беременная Кира передвигалась с трудом, как толстая гусыня, Киврин все равно умудрялся за ней не поспевать. Он не знал, что у Киры на такую спешку были свои причины.  Низ живота после нервного телефонного разговора тянуло совершенно невыносимо. «Да что тебе неймется-то?!» — злилась про себя Кира, мысленно уговаривая «чудовище» в своем животе хотя бы пару часов не барагозить. Она уже привыкла, что вредная девчонка, которая явно родится рыжей, как она, и занудной, как Киврин, постоянно что-то от нее хотела. У них продолжалась та необъяснимая ментальная связь, которая существовала, еще когда девочка была размером с песчинку, но, поднабрав в размере, будущая дочь почему-то решила перейти на физическое воздействие и при каких-либо беспокойствах направляла сигналы матери то в печень, то в сердце, то в мочевой пузырь. «Родишься — отшлепаю» — каждый раз думала Кира, ругаясь сквозь зубы и гадая, что же на этот раз воз желала находящаяся у нее на девятимесячном полном пансионе маленькая барыня. Но то, как теперь болел ее живот, Кира не могла объяснить. — Ты какая-то красная, — забеспокоился Киврин, наконец, нагоняя жену, — ты хорошо себя чувствуешь? — Абсолютно, — соврала Кира, — просто мне жарко. Приливы, знаешь ли.   Она чувствовала себя совершенно отвратительно, но решила, что это точно может подождать. Нужно было поскорей расквитаться с испытанием волновой установки. А потом уже можно и под каким-нибудь невинным предлогом домой отправиться — только бы Ивана не тревожить своим внезапным плохим самочувствием. Боль, прекратившаяся на недолгое время, ударила с новой силой, едва Кира успела пожать всем участникам эксперимента руки. Ладони потели, в глазах темнело, и Кира уже всерьез начала опасаться, что пропустит все исследование — так измучила ее эта боль, то приходящая, то вновь прекращавшаяся. Но перерывы между этими приступами становились всё короче, а паника от того, что девчонка в ее животе больше не «отвечала» — все сильнее. «Давай, соберись, размазня» — уговаривала себя Кира, — «Не время сейчас в кисейную барышню играться!» Она даже не заметила, как началось испытание — на автомате сказала приветственные слова, сжав зубы в особо остром приступе боли, натянуто улыбнулась и встала в угол, чтобы никому не мешать, если вдруг случайно упадет в обморок. Киврин косился на жену с подозрением: уж очень наигранно весело она звучала, объявляя начало эксперимента. Технология невидимости, кончено, была делом интересным, но даже руководитель лаборатории, не привыкший к таким эмоциям от начальства, теперь косился на Шемаханскую с недоумением. — С тобой точно всё в порядке? — На всякий случай уточнил Киврин, вглядываясь в напряженное и покрытое испариной лицо своей жены. Эксперимент, тем временем, удачно завершался — невидимость была достигнута, и руководитель лаборатории, отчитываясь радостно перед директором, особо его не слушавшим, изобиловал лестными эпитетами в отношении своих сотрудников под шквал аплодисментов. — Руки подставь, — из последних сил проговорила Кира. И, дождавшись, когда недоумевающий Иван Степанович исполнит просьбу, безвольным мешком рухнула в обморок. По ногам ее в позорную лужу стекала какая-то жидкость. — А что это с Кирой Анатольевной? — испуганно спросил прервавшийся на половине слова экспериментатор. Киврин вместо ответа впервые в жизни очень грязно и «многоэтажно» выругался.  Он ненавидел это — вереницы сочувственных взглядов, участливо похлопывание по плечу, чьи-то глупые истеричные вопросы. «Что случилось?» да «Что стряслось?»  Допрыгалась Кира Анатольевна до преждевременных родов — вот что стряслось. И он, заместитель по науке, руководитель отдела Времени, без пяти минут доктор наук, был в этой ситуации абсолютно, как червяк, беспомощен. — Да не волнуйтесь вы так, — успокаивал его главврач Китежградсклй больницы, — видите? Никто даже самолета в Москву не вызвал! А, значит, справимся своими силами, ничего экстренного! — Спасибо, утешили, — выплюнул зло Киврин и, плюхнувшись на подоконник, нервно закурил. «Кира будет ругаться, она ненавидит, когда от тебя табаком несет» — стукнуло в голове. Да и черт бы с ним, с табаком. Пусть ругается, да пусть хоть смертным боем бьет — лишь бы живая была. — Господи, как я устал бояться ее потерять, — простонал чуть слышно Иван Степанович, прижимаясь затылком к холодному оконному стеклу. Стоял морозный, снежный — сказочный — декабрь.  Они собирались завтра вместе отправиться выбирать ёлку. Кира же так придирчиво теперь, в этом своем состоянии, относилась к любым лишним запахам. Ёлка должна была быть идеальной. Он ведь уже и игрушки приготовил. И дурацкий маленький подарок в честь будущего рождения их ребенка — маленькую игрушечную лошадку, символ года. Он ее зачаровал, чтобы она сама по себе качалась и фырчала блестящим магическим дымом.  Он даже с Вальпургой Серафимовной договорился, что она приедет сюрпризом на выходных, проведать дочь на сносях. А теперь — вот что он ей скажет? Не доглядел? Не уследил? Не уберег? На плечи ему вдруг легли теплые нежные руки. — Иван Степанович, вам в пору самому под капельницу, — мягко сказала невесть откуда примчавшаяся Алёна, — что вы так убиваетесь?  — Я ведь мог ей запретить, — корил себя Киврин, — я мог ее дома на правах мужа запереть и не пускать на этот чертов эксперимент! — Тогда бы она вас спалила и все равно бы туда пошла, вы же знаете, — горько усмехнулась Алёна, — что врачи говорят? — Ничего не говорят. Мол, если санавиацией в Москву еще не повезли, значит, все не так страшно. — Тогда что вы не живы не мертвы тут сидите? — Алёна подняла его за грудки с подоконника, — пойдемте, я вам чаю сделаю. На вас лица нет! Пойдёмте! — Я не могу уйти, пока она там! — воскликнул Киврин, тыча пальцем в дверь напротив, — Я ее не брошу! — Вы ей сейчас все равно ничем не поможете, — терпеливо проговорила Алёна, — а когда всё закончится, вас первого позовут! Пойдемте, Иван Степанович, ну ей богу, вам самому санавиацию сейчас вызовут! Киврин, чувствуя, что у него и впрямь от нервов начинает двоиться в глазах, нехотя согласился — медленно, будто жуя каждое слово. И совсем в другом, совершенно бешеном темпе, он несся обратно в этот же коридор, когда врач сообщил ему, что с Кирой всё в порядке. — Иди, папаша, смотри, что у тебя получилось, — хитро усмехнулась неприятная медсестра, открывая ему двери. Но Киврину было всё равно — пусть бы хоть и трехэтажным матом его обложили. Все его внимание было сосредоточено на торчавшей над железной спинкой кровати взъерошенный рыжей макушке. Кира, как будто вдвое похудевшая с утра, устало лежала, утонув в подушках. В руках у нее, завернутое в простынь, что-то громко, требовательно пищало. «Что-то» обладало такой же рыжей макушкой, как у матери. Маленькое «чудовище». «Девочка», которую они так ждали. — Как же неловко перед цехом изобретателей, — слабо сказала Кира, — я не слишком позорно грохнулась? Хоть до конца испытания дотянула? На истерический смех, пронзивший Киврина, от которого он сложился вдвое и сполз, как умалишенный, по стене спиной, сбежалась половина отделения.  — Это он от радости, — уверенно сказал главврач, — Замечательная родилась девчонка! Крепкая, звонкая! — Как же я от тебя устал, — сквозь слезы счастья и бесконечного облегчения пробормотал, смеясь, Киврин, подползая, как был, на четвереньках к жене, лежащей на постели, — только ты в такой момент можешь думать о цехе изобретателей! Ты меня в могилу сведешь! Кира насупилась. — А о чем еще думать? В тебе я уверена, хотя, признаться, после такой истерики — не слишком. В Тиночке — тоже. В себе постольку-поскольку, но вроде как мне сказали, что я не умру прямо сейчас, так что моё здоровье — тоже тема второй степени актуальности. Вот и остается побеспокоиться об одном — о подмоченном реноме и о чистоте проведенного эксперимента. Киврин устало ткнулся поцелуем в лежащую на постели ладонь. — Как-как ты ее назвала? — он смотрел, сидя на полу, на шевелящийся комочек в руках у Киры, — Тиночка? — Это она сама выбрала вообще-то, — Кира отогнула край простыни, демонстрируя рыжую голову новоиспеченному родителю, — почти у всех женщин в моей семье имя начинается на приставку «Валь», даже у меня. Но я ужасно устала от вычурных имен, поэтому мы с «чудовищем» решили, что наилучшим вариантом будет имя Валентина. Если коротко, то Тина. По-моему, очень неплохо. Как тебе? Киврин, давясь смехом, смотрел с бесконечной любовью на то, как громко вопящее существо прижимается к груди женщины, за жизнь которой он только что так отчаянно переживал. Кира вдруг взяла его руку и поднесла к губам. — Ты плохо выглядишь, милый.  — Знаешь, когда самое дорогое, что есть в твоей жизни, падает без сознания, и ты ничего не можешь сделать, это не очень способствует здоровому цвету лица, — грустно усмехнулся Киврин. Кира поочередно поцеловала каждый его палец. — Прости, что заставила нервничать. Не злись на меня, пожалуйста, — она вдруг поджала нос и фыркнула, — ты курил что ли?!  И Киврин до ушей растянулся в улыбке, потому что и Кира, и маленькая девочка, оторвавшаяся от ее груди, совершенно одинаково наморщили свои носы от запаха его табака. Он был неописуемо — так, как никогда не мог себе представить — счастлив. — Я, конечно, понимаю, что вывела тебя из себя, — устало, но очень хитро проговорила Кира, — но, может, ты всё-таки поцелуешь меня? По-моему, я заслужила очень крепкий поцелуй выполнением «плана»!  Киврин, усмехнувшись, обнял ее щеки ладонями: — Конечно заслужила… Однажды ты научишься не сдавать «проекты» досрочно. Когда-нибудь так точно!  Алёна, прибежавшая наконец в палату (ее отвлек звонок Ивана из Москвы с рассказом о том,что ее собственный ребенок вдруг стал ни с того ни с сего плеваться огнём), застала совершенно идиллическую картину: Кира Анатольевна Шемаханская, гроза НУИНУ, доктор наук и ведьма высшей категории, спала, как будто не дотянувшись за поцелуем, откинув голову на плечо Киврина, присевшего в изголовье кровати. Одной рукой он придерживал Шемаханскую за плечи, а другой осторожно укачивал внимательно рассматривавшую его малютку в кульке из простыней.  Глаза у малютки были еще расфокусированные и тоже сонные, но очень любопытные и — как у матери — зеленые с вытянутыми зрачками. Алёна тихо хихикнула в кулачок. Уже завтра от этой сонной идиллии не останется и следа — она знала не понаслышке, какую суету в жизнь привносят дети. Пусть наслаждаются последней возможностью покоя без лишнего участия. Будут вам и ноченьки, Будут соловьи!