О сердцах — холодных и пламенных

Кира, подперев рукой щеку, смотрела во все глаза на своего мужа и с каждой секундой укреплялась в теории, что все эти годы он врал ей, и никакой Иван Степанович Киврин был не хранитель времени, а самый настоящий домовой, потому что иначе она не могла никак объяснить, как он в одиночку справлялся с делами, которые казались ей концом света. Она к вечеру только и успела, измученная очередной словесной дракой с министерской делегацией, что доползти домой с недолгим забегом на почту,  а вот Киврин, и так успевавший выполнять на работе все свои задачи до обеда и бежавший в Китежградские ясли, умудрился зайти в магазин, сварить суп, накормить новорожденное «чудовище» из бутылочки («чудовище», судя по общей открывшейся Кире картине, было очень занято уничтожением отцовского галстука), прибрался, написал три страницы статьи для научного журнала (за обеденным столом стояла печатная машинка), и к приходу жены, нервно улыбаясь, набирал тёплую воду в тазик, в котором, судя по всему, собирался искупать истошно орущее и сверкавшее глазами маленькое существо. —Смотри-ка, мама твоя пришла! — устало улыбнулся Киврин и не слишком аккуратно перехватил существо под другой локоть, — извини, не дотянусь тебя обнять. Видишь, мы купаемся! — Я вижу, что, кажется, вся эта обстановка скоро начнет вызывать у меня муки совести, — тяжело вздохнула Кира,  сама подходя к Киврину и целуя его в щеку, — кажется, как мать и хозяйка я имею отметку ниже «неуда». Киврин устало откинул голову ей на плечо. — Мы оба не испытывали никаких иллюзий по поводу твоего декрета, — он, закатав рукава, наконец опустил дочку в таз, отчего в них с Кирой тут же полетели брызги, — не нужно брать на себя работу, которая у тебя не получается. Занимайся НУИНУ, этот «ребёнок» тебе дается куда лучше. Кира вздохнула, наблюдая, как Киврин ловко поливает противно кричащего младенца из ковшика, что-то умильно мурлыча себе под нос, и прижалась лбом к его затылку. — Прости, что  заботы о настоящем ребенке полностью легли на тебя. Я это очень ценю, мой дорогой. Киврин слегка отклонил голову, отвечая на прикосновение. — Не извиняйся, мне не в тягость. Я, наоборот, должен сказать тебе спасибо: ты так хитро составила план этого полугодия, что вся моя работа может быть выполнена из дома! А чем еще заниматься дома, если все вопросы решены, как не этим чудом? Он совершенно очаровательно пощекотал малышку за заостренным, как у матери, ушком. Та в ответ взвизгнула — смеяться пока еще в силу возраста не умела. — Это не я план хороший составила, это ты просто такой эффективный заместитель директора, — промурлыкала, совсем как кошка, Кира и вдруг засуетилась: — Я тут зашла на почту. Кажется, тебе письмо! Киврин нахмурился.  Личных писем ему получать было не от куда, а все рабочие приходили прямо в кабинет. Удостоверившись, что Кира (пусть и не особо ловко) перехватила брыкающуюся в теплой воде рыжую девочку, Киврин поправил очки, вскрыл конверт и с тяжелым вздохом закатил глаза. — Опять отца мёртвым решили признать. — Это в каком смысле? — удивилась Кира. Про семью своего заместителя и по совместительству мужа она знала очень мало — только то, что родом он был из глухой сибирской деревни, и что чародеем был, как писали в нетолерантной западной прессе, «полукровным», то есть мать его была обычным человеком.  — Он после смерти мамы так изгоревался, что вырастил вокруг нашего дома лес размером с Францию, — вздохнул Киврин, — с тех пор там и отшельничает. Его тогда признали без вести пропавшим, но, так как найти его по понятным причинам не могут, да и на связь он не выходит, а земля в документах значится под ним, каждые три года местная управа пытается признать его погибшим, хотя все прекрасно знают, что он жив и очень даже в здравии. Придется ехать, подтверждать, что он живой! Отпустишь меня в отпуск за свой счет, товарищ директор?  Кира с трудом увернулась от розовой пятки, целившей ей точно в глаз. — И как надолго ты уедешь? — спросила она.  Киврин пожал плечами.  — Не знаю, честно. В прошлый раз я там неделю провел, но с тех пор лес еще разросся, может, мне понадобится дней десять… Кира представила на секунду, что целых полторы недели будет обречена в одиночестве справляться с маленьким существом, которое не умело выражать свои мысли и пожелания иначе, как ором, и судорожно воскликнула: — Мы едем с тобой! Опасения, терзавшие Киврина в момент принятия решения, к его огромному удивлению не оправдались: Новорожденная кроха, окруженная защитными чарами и укутанная перестраховщиком-отцом аж в две тёплые шапки, прекрасно перенесла перелёт, утомительную поездку на трёх видах наземного транспорта и заворочалась, требуя еды, уже когда ее родители, уперевшись носом в карту, стояли на краю густого заснеженного леса. — И что дальше? — нетерпеливо спросила Кира, с трудом расстегнув свою шубу и прижав ноющую девочку к груди, — мы же не пойдём пешком через эту чащу?!  — Иногда летом я так и делаю, — усмехнулся Киврин, умильно глядя на редкое вхождение Киры в образ матери, — но я же не изверг, чтобы тащить двух восхитительных женщин по снегу? Кира закатила глаза, а Киврин вдруг резко и очень звонко свистнул. Снег на верхушках елей затрясся, растревоженные птицы загалдели, и вдруг из чащи с мерным звоном, заглушая громкий от неожиданности вздох Шемаханской, выкатились сани, запряженные четверкой белых зайцев. — А ну-ка погоди, — подозрительно сощурилась Кира, — у твоего отца что, в пользовании волшебная упряжка? А она у него зарегистрированная?! Это же транспортное средство первой категории редкости! Они все пронумерованы!  Киврин, посмеиваясь, лишь подтолкнул не выходившую из роли начальницы даже с ребенком у груди жену к саням. — Вот у него и спросишь. Зайцы, на удивление резвые, будто настоящие рысаки, мчали их сквозь сугробы, буреломы, валежники, широкие поляны и заснеженные русла рек, и Кира спустя час пути, пригревшись на плече у Ивана Степановича, начала уже клевать носом, но вдруг лес расступился, и сани, подскочив, резко затормозили на ярко освещенной морозным солнцем опушке. Посреди нее, окруженная просматривавшимся даже под снегом сияющим «ведьминым кольцом» (древняя защита, Кира про такую только от бабушки полу-Яги слышала), стояла маленькая деревенская избушка — очаровательная, будто игрушечная, вся в резных наличниках и с ледяными узорами по стенам. — Твой отец что, Дед Мороз? — пошутила Кира, но проследила за напряженным взглядом Киврина и запнулась: Из распахнувшейся двери дома на них смотрел грозный длиннобородый старец в пушистой телогрейке и допотопных деревенских валенках с набойным узором.  Под локтем у старца был покрытый ледяной коркой посох из коряги. — Дедов Морозов не существует, — буркнул он, — а ты на кой черт ко мне в дом бабу Ягу притащил, а, Ваня? Я ее черную душонку аж за милю учуял! А ну пошли вон!  Он грозно замахнулся своей клюкой, подходя ближе, и Кира уже собралась бросить в безумного старика парализующим заклятием, но он вдруг остановился, пристально вглядываясь в лицо испуганной ведьмы. — Пурга, ты? Шемаханская! Вообще не изменилась!  У Киврина и Киры одновременно отвисли челюсти. — Вы откуда маму мою знаете?! — отмерла, наконец, Кира, вручая вновь растревоженную дочь мужу и упирая руки в бока. «Пурга», очевидно, было производным от «Вальпурги». Старик посмотрел на нее с легким разочарованием. — То-то я и смотрю, молодая больно… Дочка, значит? — он не слишком деликатно схватил Киру двумя пальцами за подбородок, — Одно лицо… Откуда-откуда? Воевали вместе, вот откуда! Эх, отличным была лейтенантом твоя мамка. Единственная Яга, которую я терпел. Хотя и ее пристрелить всегда была охота, чего уж греха таить… — Папа, — встрял в разговор абсолютно сбитый с толку и начинавший замерзать Киврин, — ты, может, в дом нас позовешь? На улице, чай, не август! А мы с ребенком! Старик покосился на девочку в его руках. — А младенчика ты где спёр? Или ты ёжкинскую девку зачем-то покрываешь?  Киврин, багровея от раздражения, выставил вперед руки с укутанным в четыре одеяла младенцем. — Познакомься с внучкой, папа. Только руками не трогай. Киврин-старший всмотрелся в торчавший над одеялами клок редких детских рыжих волос, перевел взгляд на точно такой же клок, торчавший из-под пухового платка у Киры и, скроив невыносимо мерзкую гримасу, жестом позвал гостей за собой в дом. Кира наблюдала за его действиями: резкие жесты, громкий стук шагов, бегающие глаза с ледянистой поволокой —все это она уже когда-то видела. Более того, все это она уже когда-то вызвала сама. — На нём что, заклятие холодного сердца?! — шепотом спросила Кира, когда они зашли в тесную прихожую. Киврин грустно кивнул. — Он сам его на себя наложил. Случайно… Не смог мамину смерть вынести. Так что теперь его и расколдовать невозможно.  Бородатый старик тем временем властным жестом указал им за стол — мол, садитесь, мы с вами еще не закончили. — Папа, тебя опять признали погибшим, — вдохнул Иван Степанович, — давай ты подпишешь мне пару бумажек, и мы уедем и не будем больше тебе мешать? — Подпишу, — хмыкнул Киврин-старший, — только ты мне расскажи сначала, Ванюша, как тебе удалось бабу Ягу обрюхатить? Я, помнится, в свое время за одну только попытку поцелуя три дня жабой квакал.  Иван покраснел, ища глазами Киру, но та до стола не дошла — застыла, как завороженная, перед стеной с фотографиями, почти у самого входа. Это были осколки счастливого прошлого. Почти на всех снимках Степан Киврин — молодой, очень схожий внешне с Иваном, — обнимал либо сына, смешного лопоухого мальчугана в самодельных очках, либо очаровательную толстушку с косой до пояса. Настоящая русская красавица — мать ее заместителя по науке. На каких-то фотографиях были люди, Кире неизвестные, на каких-то маленький Иван с матерью были без главы семейства, а один снимок Кира заметила сразу среди прочих: На нём Степан Киврин, совсем молодой, без бороды, зато при орденах и погонах, стоял плечом к плечу с высокой дамой в таком же мундире и с орденом отечественной войны над петлицей. Черно-белая фотография этого не передавала, конечно, но Кира знала — волосы у дамы были рыжие. — У нас дома в Москве есть такая же, — сказала она старику, садясь за стол, наконец, и указывая на фотографию, — я когда альбомы в детстве рассматривала, часто ее видела. Кто бы мог подумать… — Что ж, приятно, что хоть не выкинула, — крякнул хозяин дома. — Но вообще-то это все похоже на какой-то сентиментальный роман,— Кира недовольно насупилась, — слишком много совпадений! Сейчас еще окажется, что все мы родственники, и все бросимся друг другу на шеи! — Обойдусь без твоих скользких объятий, — недовольно скривился Киврин-старший, — а что столько совпадений, так чего ты удивляешься? Это сейчас чародеев тьма развеялась, институтов вам понастроили всяких, поощряют от правительства… А тогда, перед войной, хрена с два было найти хоть одного стоящего колдуна, всех к ногтю прижали в революцию! И если узнавали при мобилизации, что новобранец — чародей, так сразу в особый отряд отправляли. У нас с мамашей твоей был сапёрный взвод под руководством. Одни девчонки! Мы на них защитные чары ставили, чтоб не подорвались… Отличный боевой товарищ твоя мамка. Всех наших в ежовых рукавицах держала, ей бы не взводом — дивизией командовать! — Что ж вы, после войны не виделись больше? — спросила Кира в лоб. Киврин-старший недобро сощурился. — А на кой хрен? — и, отмахнувшись от сына, уставшего зажимать уши маленькой дочери (кто же знал, когда ей заговорить вздумается?), продолжил, — Я ей кто? Деревенщина стоеросовый. Она-то — министерская дочка, почитай, принцесса! А принцессы с деревенщинами дружбу не водят. Ну, послужили вместе, ну, стране помогли — а дальше всё, по домам. Мы ж не в сказке живем. Все равно бы разругались. Такие как мы вместе по жизни не ходят. Кира, видя, как бледнеет, очевидно, всё слишком близко к к сердцу воспринимавший Киврин, уверенно взяла прямо над столом, чтобы брюзжащий дед видел, его ладонь в свою. Старик скосил на соединенные руки взгляд, скривился и продолжил: — Это только вот мой сынуля-голова! Всё в люди выбиться пытается, с малых лет. Ну, считай, получилось. Тебя же, дуру, заграбастал… Интересно, мать твоя что об этом думает? Небось, не знает еще! Узнает — прибьет обоих. Я ее характер помню.  — Никто меня не грабастал! — вспылила Кира,— Я сама его выбрала! — Ой, да брось заливать, — хохотнул неприятно Киврин-старший, — ты, фифа столичная, вот этого очкарика родом из глуши сама выбрала? Не смеши меня! Кира затылком чувствовала, как тяжело с каждой секундой сдерживаться Иван Степанович, чтобы не вспылить. — Подпиши пожалуйста бумаги, — процедил он сквозь зубы, — и мы поедем. — На, — старик махнул рукой над подсунутой ему бумажкой, и подпись появилась сама собой, — катитесь отсюда. И приплод свой не забудьте. Это ж надо, в моём роду — бабка ёжка!…  Кира глазом моргнуть не успела, как Киврин, зло сжав кулаки, всунул ей дочь в руки и вылетел, не оборачиваясь из отцовского дома.  Она нашла его у саней — плюхнувшимся на колени, чтобы проще было умыть лицо в снегу. — Прости, что тебе пришлось все это слушать, — тихо проговорил он, чувствуя на шее ласковые, успокаивающе поглаживающие его ладони, — он раньше был другим… Верь-не верь, а он был добрым, внимательным отцом.  — Я верю, — Кира, неожиданно бережно даже для себя самой, погладила его раскрасневшиеся на морозе щеки, — я знаю, каким жестоким может быть заклятие холодного сердца. И, я уверена, ты знаешь, что все глупости, которые он наговорил, абсолютная ложь. Она подобрала сброшенные в порыве гнева на снег очки и надела Киврину на нос, мягко целуя его во все еще напряженные губы.  — Я своего «очкарика из глуши» ни на кого не променяю. Киврин, слабо улыбнувшись, благодарно ткнулся ей носом в шею. — Есть у меня идея, кто может помочь с этим заклятием, — вдруг сказала Кира. Киврин вздохнул. — Тут нужен очень сильный чародей, владеющий древней магией, даже тебе такое не под силу… — Мне — нет, — заговорщически улыбнулась Кира, и до Ивана Степановича наконец дошло, кого она имела в виду: — И как ты собираешься свести отца с твоей мамой?! Не поедет же она в эту глушь! А он не поедет в город! — В город он, может, и не поедет, — улыбнулась Кира, — а вот если пригласить его на празднование Нового года под каким-нибудь предлогом к нам, в Китежград, и мою маму заодно, то афера вполне может и выгореть. — Вот именно, что афера, — вздохнул Киврин, поднимаясь на ноги, — Ценю твой творческий подход во всем, Кира, но, мне кажется, это очень плохая идея. Кира, конечно, в ответ на это кивнула, но в голове ее уже рождался коварный и гениальный в своей изобретательности план спасения одного конкретного представителя рода Кивриных, а вместе с ним — и душевного спокойствия другого представителя. Одного она любила.  Другой же являл собой значимую фигуру для того, кого она любила, и сидеть, сложа руки, Кира просто не могла.  Киврин, укачивающий ребенка и исподлобья смотрящий на то, как в глазах его жены заплясали ведьминские искры, лишь обреченно вздохнул. Спорить с Кирой, если она что-то для себя решила, было бесполезно.