Разноцветный, огромный, веселый

Новый год для Киврина всегда был особенным праздником. Он, человек по сути своей семейный и домашний, но из-за вынужденного, вызванного карьерными потугами одиночества обреченный всю свою любовь к уюту запереть рамках одной квартиры и одного, своего, уставшего сердца, за последние семь лет не мог нарадоваться — Кира позволяла делиться этой жаждой уюта с ней. Они идеально дополняли друг друга, и поняли это еще на первых порах робких — хоть и вызванных смущающим колдовством Инкубова — отношений. В первый совместный Новый год они поняли друг про друга две важные вещи — Киврин любил устраивать праздник. Кира любила, когда праздник устраивали ей. Она, как ребенок, чуть ли не в ладоши хлопала, когда Киврин, развлекая ее рассказами, наряжал ёлку, нарезал салаты, накрывал на стол. Она даже пробовала поучаствовать, чувствуя себя неловко от ничего не делания, но Киврин, поглядев, как изящные женские пальчики, будто жуткого гада, взяли картофельную чистку, и как страдальчески поджались аккуратно подкрашенные губы в процессе нарезки моркови, усадил горе-помощницу в кресло, вручил ей бокал шампанского и наказал «получать максимальное удовольствие». Ему нравилось чувствовать, что его забота и его домашняя суета были кому-то нужны. Кире, с детства елку не наряжавшей, потому что некогда, и сама для себя не готовившей даже под Новый год, который она обычно проводила за корректировкой рабочих документов, эта забота и суета — и сам Киврин, который их обеспечивал — нужны были очень.  Вот и теперь, даже спустя семь лет, проснувшись предпраздничным утром из-за того, что в кухне что-то шипело, Киврин знал — он нужен.  Потому что шипели в кухне две его рыжие «девочки», проснувшиеся, что удивительно, раньше обычного в выходной день, и явно что-то не поделившие, потому что та из них, что поменьше, вцепилась той, что побольше, в волосы, и, судя по выражению лица «старшей», находилась в шаге от того, чтобы быть опущенной в кастрюлю с кипящей жижей зеленоватого цвета. — У меня так много вариантов, как можно про все это пошутить, — усмехнулся Киврин, сонно потирая глаза, — ты что делаешь: варишь зелье с утра пораньше или следуешь своим родовым инстинктам и готовишь завтрак из младенцев? Кира, перехватив ребенка, саркастично оскалилась. — Вообще-то в планах была заливная рыба, — она с сомнением покосилась на кастрюлю,— но, видимо, в планах она и останется.  Киврин, сдерживая снисходительное хихиканье, молча открыл дверцу холодильника. Там, идеально ровно рассортированные по полочкам, лежали все новогодние заготовки: заливная рыба, холодец, уже намазанные и сервированнные бутерброды, нарезки, отварной язык и даже ингредиенты для пресловутого оливье. — Отставить кулинарное насилие. У меня уже всё готово!  — Ты когда это всё успел?! — изумилась Кира, отдирая крошечную детскую ручку от воротника своей блузы. Киврин горделиво подбоченился. — Пока ты годовые отчёты вчера до посинения сортировала. — Кстати, недорассортировала, — грустно вздохнула Кира, — так что мне сейчас нужно в институт…  И прежде, чем Киврин бы успел возмутиться, сунула ему в руки шуструю малышку и трепетно поцеловала в губы — медленно и с оттяжкой, от чего он всегда терял голову — так, чтобы наверняка. — Я на пару часиков, честное слово, — обворожительно-виновато улыбнулась Кира, впрочем, уже натягивая на себя в спешке пальто, — гости начнут собираться часам к шести вечера, к этому моменту я точно буду дома! — Кира, сейчас девять утра, до шести явно больше «пары часиков»… — собрался было рассердиться Киврин, но дверь за неугомонной Шемаханской уже захлопнулась, и заместитель директора НУИНУ по науке остался со своими возмущениями в одиночестве.  — Вот как думаешь, моя красавица, — улыбнулся от девочке в своих руках, — за что я люблю эту ходячую катастрофу? Девочка в ответ смешно чихнула. Киврин расценил это как показатель правдивости своей парадоксальной любви. Однако, рассиживаться было некогда: раз уж он взвалил на свои не слишком широкие плечи домохозяйстве хлопоты, то выполнять их следовало на «отлично». Вечером квартиру ждало испытание — прибытие самых несочетаемых между собой гостей в лице его, Киврина, тещи (не то, чтобы любимой,но уважаемой и его в целом не третировавшей по пустякам), четы Пуховых с их полуторагодовалым чадом, а также совсем уж странных персонажей вроде товарища Инкубова, который наныл Кире о том, что ему совершенно некуда податься в новогоднюю ночь, и, соответственно, русалки Марины, которая с недавнего времени ходила в статусе Инкубовой невесты, о чем чародей-соблазнитель горло объявил на предновогоднем институтском корпоративе. — Не НИИ, а дворец бракосочетания, — буркнула тогда Кира, не слишком ловко уворачиваясь от совершенно непристойного поцелуя в шею от Киврина во время медленного танца. Вся эта честная компания, собиравшаяся набиться в небольшую ведомственную квартиру, должна была что-то есть, что-то пить и на чем-то сидеть, поэтому Киврин, аккуратно подхватив наконец утихомирившуюся дочку под локоть, пошел совершать домохозяйские подвиги: Вытащил из серванта крепление для стола, разложил его, эту жуткую чехословацкую «раскладушку» на всю гостиную (не без помощи колдовства, разумеется, без колдовства с ним только гении справиться могли), постелил на него кружевную скатерть, которую тут же попыталась попробовать на зуб увлеченная отцовскими заботами Тиночка. Затем, для экономии времени, чарами перетащил с верхней полки серванта, до которой только Кира на каблуках в их доме дотягивалась, хрустальные бокалы с тарелками, наколдовал в центральной вазочке горсть баранок (одну тут же пришлось вытаскивать из пасти маленькой наследницы Бабы Яги), силой мысли включил духовку в кухне и, бормоча под нос уже наизусть выученную детскую сказку, пошел ставить в духовку заранее утыканную, как ежа, ананасами в собственном соку присланную ему Вальпургой Серафимовной втихаря от гордой дочери утку из правительственной «новогодней корзины». К тому моменту, как утка подрумянилась, а квартира была наконец полностью украшена к празднику — там и тут висели бумажные флажки, снежинки, вырезанные из забракованных заявлений, сияли гирлянды и блестели расписные шары, — домой вернулась Кира. Что удивительно, действительно не позже, чем через пару часов после ухода, причем заметно посвежевшая и с озорным блеском в глазах. «Отчётами своими она питается там, что ли, или кровь из секретарши всю до капли выпила?» — усмехнулся Киврин, уложивший задревашую девочку в кровать и поспешивший обнять неожиданно пунктуальную жену. — Кто из нас двоих ведьма высшей категории? — как-то загадочно-игриво спросила Кира, с восторгом глядя на преобразившееся жилище, — я бы и за неделю с таким не справилась! — У каждого свои таланты, — Киврин помог ей снять пальто, — я бы с годовыми отчетами, которые ты за пару дней в себя всосала, мучился бы месяц! — Кстати, спасибо, что провел проверку всех научных отделов перед праздниками, — Кира прошла в гостиную, воруя на ходу баранку из вазочки, — мне не пришлось тратить на них время, как в прошлом году! — Да, я помню, как в прошлом году мы отмечали Новый год прямо в твоем кабинете! — закатил глаза Киврин, но всё-таки улыбнулся. Это было теплое воспоминание. Китежград тогда необычайно завалило снегом — так, что первый этаж НУИНУ пришлось расчищать лопатами, чтобы выбраться. Не удивительно, что в такой суматохе никто и не подумал оставаться полный рабочий день — все отделы, объединившиеся ради физического труда по спасению прохода от завалов, посчитали это благое дело достойным завершением уходящего года и со спокойной душой отправились по домам, не удосужившись даже предупредить директора. Она-то сидела на последнем этаже, и расчистку входа наблюдала лишь вскользь, издалека. Так что, когда на часах была уже половина восьмого, а Кира, выйдя в коридор, обнаружила в НУИНУ абсолютную пустоту, то единственной ее эмоцией сразу после бешенства от всеобщего бегства была паника от того, что радостные сотрудники не успели закрыть свои задачи. — Кира, это не смешно! — накричал от души на нее Киврин по телефону, когда она позвонила домой и ультимативно заявила, что вынуждена задержаться на работе, — все возможные отчеты были сданы уже на прошлой неделе! Тебе нечего там делать! Сотрудники все свои срочные задачи закрыли, а несрочные перенесли на январь по согласованию со мной! Иди домой как все нормальные люди! — Не пойду! — фыркнула упрямая Кира, — я прошлась по научным отделам, так эти олухи не принесли мне фиксацию несданных и неучтенных экспериментов! Их нужно добить! И, между прочим, не ори на меня — это твоя зона ответственности! Кто из нас заместитель по науке, в конце концов?! Киврин тогда, не отвечая, бросил трубку, и Кира в глубине души уже была готова к тому, что дома ее будет ждать заявление о разводе за такой ужасный скандал в канун праздника (она же сама мужа пораньше отпустила, чтобы он все подготовил, а теперь вопить взялась!), но через полчаса дверь в кабинет директора резко распахнулась, и злой, как десять собак, заместитель по науке, не снимая дубленки, ворвался внутрь, таща подмышкой какой-то кухонный лоток и бутылку шампанского. — Раз уж это моя зона ответственности, а ты такая упрямая коза, Кира, то, как хочешь, будем отмечать Новый год здесь! — рявкнул он, — давай, подвинься, я буду читать, что ты там насводила сгоряча в своих фиксациях! Кира, опешив, зашипела. — Это я-то упрямая коза!? — вскочила она с места, — зачем ты вообще пришел, мог бы дома себе сидеть спокойно , раз ты такой правильный! — А потому что люблю тебя, ослицу, — выплюнула Киврин, срывая верхнюю одежду и падая на соседнее с директорским место, — и хочу Новый год с тобой провести, что бы ты ни вытворяла! Выглядел он до того решительно, а взгляд его был настолько суровым, что у Киры, все еще неловко мявшейся у стола, взыграла совесть. — А что ты принес? — тихо и виновата спросила она, по-детски подкрадываясь к уже успевшему закопаться под горой бумаг мужу. — Селедку под шубой, — буркнул он, поправляя очки, — зря я что ли ее весь день слоями раскладывал? А когда Киврин, оторвавшись наконец от отчета, поднял глаза, то сил злиться у него уже не осталось: Кира, перемазавшись в свёкле, объедала по краям лотка шубу, по-хулигански подцепляя ее нашедшейся на столе линейкой.  Не говоря ни слова, Киврин, посмеиваясь, убрал так и не дописанный листок бумаги в стол, подошёл к жене и, как ребенку, стал вытирать ей щеки носовым платком. — Мне иногда кажется, что я не жену завел, а кошку, — усмехнулся он, затыкая возможные возмущения примирительным поцелуем. — Хорошо, тогда, когда я начну будить тебя, разбивая на полке вазы, или гремя тарелками в пять утра, не удивляйся, — фыркнула Кира, впрочем, без тени обиды. Киврин потянулся за шампанским. — Давай хотя бы по бокальчику выпьем? И отчеты явно пойдут веселее! — Но тогда мы точно не управимся с ними до нового года… — задумчиво проговорила Кира, но бокал взяла. — Мы бы и так с ними не справились, там еще тринадцать папок, — хмыкнул Киврин, зажигая заклинанием импровизированную гирлянду над директорским столом, — а так мы хотя бы не справимся с ними в каком-никаком новогоднем настроении! Так они тогда и просидели всю ночь — отвлекаясь от шубы с шампанским на отчеты и наоборот. И, несмотря на странность, это был уютный Новый год. Идеально в их стиль жизни вписывающийся. Теперь у них была большая семья, и эта большая семья тянула за собой необходимость исключительно домашнего веселья. Кира очнулась от воспоминаний, почувствовав на шее игривый поцелуй. — И что это ты делаешь? — усмехнулась она, впрочем, совершенно не сопротивляясь, когда изящные мужские ладони — меньше и тоньше ее собственных — совершенно наглым образом с нажимом провели по ее плечам, по талии и стали неторопливо расстегивать пуговицы на строгой директорской блузе. — Как что? — промурлыкал куда-то ей плечо явно гаденько ухмыляющийся Киврин, — пристаю к начальству. Открыто и возмутительно.  — Какое бесстыдство, — отозвалась Кира, разворачиваясь в его руках и тут же чувствуя, как крепко ее прижали к украшенной гирляндами стене меж двух окон. Наглая рука ее заместителя уже разделалась и с блузой, и с молнией на юбке, и Кира уже готова была в голос застонать от того, что продолжали стройные пальцы с ней проделывать, даже не удосужившись пригласить в спальню, но Киврин мягко, хоть и требовательно зажал ей рот ладонью. — Не шуми, разбудишь наше «чудовище». С появлением ребенка урвать хоть пять минут друг на друга было каким-то сказочным везением. Кира часто слышала, что молодые матери характеризуют первый год жизни с ребенком одной единственной фразой — «ты себе не принадлежишь», и думала, что ее-то, разумную и деловую, эта участь не постигнет, но крошечное существо с дрянным — прямо как у матери — характером заполнило собой все пространство ее жизни, и любой звук с ее стороны, плач ли, фырканье, чих или попытка смеха — заставляло обоих родителей, как ужаленных, бросать свои дела и проверять, всё ли с чадом в порядке.  Кира, может быть, и не была идеальной матерью из пособий по домоводству и с умильных старых открыток, но она была ответственным человеком и, хоть ослепляющей любви она пока к невнятной личинке человека не испытывала (она была уверена, что все изменится, когда «личинка» хотя бы начнет говорить, она ведь даже котов взрослых всегда любила больше котят), понимала, что должна обеспечить своей «чудовищной» дочери абсолютный комфорт. В конце концов, связь, протянувшаяся между ними с первого дня зачатия, хоть и ослабла, но до конца не пропала. — Она крепко спит, — шепнула Кира, прислушавшись и к соседней комнате, и к себе, — так что замолчите и поцелуйте меня, товарищ Киврин. Иначе лишу премии! Она почти забыла, как это было прекрасно — во так спонтанно быть распластанной по колючему ковру в гостиной, со сбитыми где-то на щиколотке колготками, с маячащей на задворках сознания мыслью, что на утро стёртая об ворс спина будет саднить, но в ощущении абсолютного, бесконечного блаженства вперемешку с полным спокойствием. Ее любили, о ней заботились.  — Однажды мы их разобьем, — хихикнула она совсем не своим, а мягким, женственным тоном, снимая с носа запыхавшегося и растрепанного Киврина, нависшего над ней, запотевшие очки. — Они зачарованные, — он потерся носом об ее щеку, — после того раза, как ты в гневе швырнула в меня пресс-папье, я подумал, что стоит перестраховаться. — Так вот почему ты уже семь лет ходишь в одних и тех же, — Кира лениво потянулась, обнимая Киврина за шею, — а я-то думала, на них просто не распространяется твое пижонство!  — Если бы очки выпускали в вельветовых оправах, распространялось бы, — Киврин встал, напоследок поцеловав довольную Киру в плечо, — кстати о вельвете: нам пора переодеться. Не хочется получить от твоей мамы нагоняй за недостаточно праздничный вид! — Она в любом случае будет недовольна, — Кира закатила глаза, нехотя вставая со злосчастного ковра и едва не рухнув обратно от запутавшихся на пятке колготок,— так что смысла особо стараться нет. И, тем не менее, через полчаса Кира вышагивала по гостиной с видом хозяйки в роскошном малахитового цвета платье с переливающимся колдовским узором и с аккуратным, с особой тщательностью нанесенным макияжем.  — Я поеду встречать твою маму в аэропорт, — Киврин, чтобы не нарушить сохранность крем-пудры на лице жены, поцеловал ее в краешек подбородка, — если Инкубов с Мариной или Аленушка с Ваней придут раньше, ты ведь найдешь, чем их развлечь? — Ваня, я их начальник, — вскипела Кира, — я их занимаю делом, а не развлекаю! — Придется сегодня сделать исключение. И, краем сознания надеясь, что Инкубов с его феноменальным обонянием не будет кружить вокруг злополучного ковра в гостиной, отправился на служебном автомобиле в Китежградский аэропорт. Вальпурга Серафимовна, спускающаяся по трапу с видом столбовой дворянки, отсматривающей свои владения, отыскала взглядом в толпе встречающих Киврина и вдруг — о, небывалое! — выдавила из себя подобие улыбки. — Пять баллов за внимательность, — поздоровалась она с зятем, — я не рассчитывала, что меня встретят. — Ну как же я мог не встретить любимую тещу, — ухмыльнулся Киврин, приглашая ведьму в автомобиль. — Пять баллов снимаются за лесть, — хищно оскалилась Вальпурга Серафимовна, но взглянула на Киврина без зла, а, скорее, с вызовом. У них сложились странные отношения, которые напоминали не родственные, а, скорее, вынужденно партнерские — они оба чувствовали свою ответственность за целостность предприятия, именуемого «Кирой Анатольевной Шемаханской», а потому постоянно делились новоприобретенными знаниями о том, как это «предприятие» поддерживать в наилучшем виде: чем кормить, чем развлекать, когда заставлять отдохнуть, а когда пинать, чтобы работа шла лучше.  Весь этот бесконечный поток взаимопомощи, проворачивающийся через служебный телефон (чтобы Кира ничего не заподозрила), позволил родовитой ведьме и чародею-временнику прийти к той грани взаимоотношений, когда теплой дружбы еще нет, но и вражды уже точно не будет. — Не терпится посмотреть, кого вы мне во внучки изобразили, — неожиданно тепло отозвалась Вальпурга, поднимаясь в квартиру, — жаль, конечно, Иван, что ты такой субтильный… Вдруг девочка в тебя пойдёт? Нехорошо! У нас все в роду высокие, статные! — Не переживайте, Вальпурга Серафимовна, — усмехнулся Киврин, ничуть не обидевшись, — Кирины гены какие угодно недостатки перебьют. Ведьма хотела еще что-то сказать, опасно сверкнув глазами, но, открыв дверь в квартиру, так и застыла на пороге с открытым ртом: В той же прихожей, явно вошедший меньше минуты назад, стоял, одетый в дурацкий вязаный жилет и рубашку как будто с чужого плеча, Степан Киврин. — Меня позвали, я пришел, — хмыкнул он вместо приветствия, рассматривая сына и высокую женщину, заслонявшуюся его, — здорóво, Пуська. Вальпурга зло зашипела, меча из глаз алые искры. — Я тебе сорок лет назад сказала никогда меня так не называть, — зарычала она, как дикий зверь, притягивая невысокого старика к себе отросшими когтями за воротник, — ты никак не запомнишь?! Что ты вообще здесь делаешь, Киврин?!  И вдруг, дойдя, очевидно, до логически верного вывода, бросив еще один взгляд на мявшегося у нее за спиной Ивана, Вальпурга вдруг расцепила свои когти. Киврин-старший, как ни странно, на ее злобный выпад отреагировал абсолютно флегматично. — Уймись орать-то, ведьма, — протянул он, смотря на Вальпургу снизу вверх, — я к сыну приехал. Меня твоя дочь позвала, сказала, рады мне тут будут. — Очень рады, — встряла в разговор торчавшая до того в коридоре Кира с проснувшейся от всеобщих воплей рыжей девочкой на руках, — мама, я так понимаю, вы знакомы? — Знакомы, — рыкнула Вальпурга и бесцеремонно схватила Киврина-старшего за подбородок, — ты чего, проклятый что ли? Что у тебя с глазами? Он вдруг зло шлепнул ее по запястью. — Руками-то меня мацать брось, — дерзко пригрозил он, — думаешь, раз ты Яга, Пуська, так тебе всё можно? Они бы еще долго прожигали друг друга взглядом, не сходя с порога, норовя своим напряжением либо взорвать что-нибудь, либо спалить, но Тиночка на руках у Киры, оставшаяся без внимания, вдруг отчаянно заголосила, и этот звук — пронзительный, тревожный — вдруг привлек всеобщее внимание. — Дай сюда, — командным голосом приказала Вальпурга, отнимая у дочери внучку, — ты совершенно не умеешь держать ребенка! — Ага, сама-то схватила, как курёнка для ощипывания, — пробурчал Киврин-старший, но взглянул с любопытством, как огромная женщина держала младенца размером чуть больше ее ладони. — Где она спит у вас? — спросила Вальпурга, — вы так разорались, а ей спать пора. Скоро уже куранты забьют! И за стол пора, зря что ли приехали? — Ты хочешь ее уложить? — удивилась Кира, — с каких пор ты такая чадолюбка? Вальпурга смерила ее презрительно-снисходительным взглядом и прошла вглубь квартиру — сама искать, где уложить младенца. Степан Киврин поплёлся за ней. — Стой, — удержал Киврин за руку собиравшуюся рвануться за этой процессией Киру, — пока они с ребенком, они друг друга не поубивают. — Я боюсь, — призналась Кира, взглянув на него сияющими от паники глазами, — Ваня, я такая дура. Зачем мы их обоих позвали? Что-нибудь плохое случится… Киврин успокаивающе поцеловал ее ладонь. — Дай им время. По крайней мере, они оба знают, как обращаться с ребенком. Вдруг это нам что-то даст? И подтолкнул начинавшую покусывать от волнения ногти Киру в гостиную — подальше от детской и поближе к шампанскому, которым можно было притупить разыгравшиеся нервы. Полночь приближалась.  Степан Киврин смотрел, не отрываясь, как высокая ведьма, поседевшая, но все такая же пугающе-роскошная, как и сорок лет назад, укачивала в ладонях маленькую внучку, и что-то в его сердце отчаянно стучало, пытаясь пробиться сквозь ледяную корку. — А помнишь, как мы найденыша грели, когда шли из-под Минска? — спросил он вдруг, взглянув на Вальпургу снизу вверх. Та вздрогнула, но виду не подала. Они тогда сидели, уставшие после разминирования, в чьей-то полуразрушенной хате на заброшенном хуторе, привалившись друг к другу, и точно так же на руках у Вальпурги — огромных, раскрасневшихся от мороза, — лежал плачущий комочек в простынях. Степан тогда, рыцарствуя, набросил свою шинель Вальпурге на плечи, и та впервые за все время их совместной службы не съязвила, не огрызнулась и не послала его — мило, насколько позволяли острые зубы, приняла помощь, хотя шинель Киврина ей, двухметровой, широкой в плечах, была как дамская пелеринка, едва только шею прикрыла.  — Мы с тобой прям как святое семейство из рождественского вертепа, — усмехнулся тогда Степан Киврин, млея от того, что огромная женщина, устав, сползла по стене и положила голову ему на плечо, — Баранов только не хватает. — Почему же не хватает, — устало отозвалась с улыбкой Вальпурга, укутывая найденыша потеплее, — ты же здесь. Они тогда, кажется, целовались — не потому что нравились друг другу, а потому что за всю эту чертову войну оказались друг для друга единственными людьми, которым было не плевать, живы они или мертвы.  Что-то большее, чем родственные души.  Отчаяние, умноженное на одиночество.  Найденыша они потом отдали доброй женщине из села, которое следующим по пути было. И тогда же в последний раз руками соприкоснулись, когда укутывали напоследок младенца в чистые простыни. — Помню, — отозвалась Вальпурга, — я тебя бараном назвала. Киврин-старший, криво усмехнувшись, в своей замороженной душе все-таки тайно ликовал от того, что Вальпурга помнила их общие дни ничуть не хуже, чем он сам. Значит, не хотела из памяти выбрасывать. Значит, всё-таки для чего-то в уме хранила. — Дай-ка, — потянул он на себя младенца, — это и моя внучка тоже. Подержать охота! — Ты уронишь! — пригрозила Вальпурга, но невысокий волшебник ловко подлез у нее под локтем и перехватил заворочавшуюся в пелёнке маленькую чародейку. — Ишь, рыжая, — хмыкнул он, не понимая, что за странная боль пронзает его сердце, что-то разрывая, отчего темнело в глазах, — прям как ты.  — Да, и мелкая, — отозвалась так же презрительно Вальпурга, — как ты! Девочка, чьего имени двое спорщиков даже не спросили у родителей, открыла свои глаза — хризолитовые, переливающийся, — и вдруг, перестав хныкать, потянулась ладонью к дедову лицу. — Ты чего удумала? — не понял Киврин-старший, но не успел отстраниться: Крошечная розовая ладошка легла ему на губы, потянув за седые усы. И вдруг что-то разорвалось в нём: Заледеневшее сердце, больно дернулись, пробило корку страшного заклятия, заходясь с невыносимой силой. Замигали вокруг лампы, вырвались из розеток новогодние гирлянды, и, сотрясая потолок, посреди комнаты грянула молния. Испуганные Кира с Иваном, ворвавшись в спальню, застали, замерев в недоумении, совершенно не поддающуюся объяснению картину: Киврин-старший — внезапно опрятный,без бороды, с аккуратно причесанными, хоть и на деревенский манер, седыми волосами, сидел на полу, уронив голову на плечо отчего-то напротив взъерошенной строгой древней ведьмы. В руках у них — переплетенных, подрагивающих — весело повизгивала маленькая Тина. — Слышали? — мягким голосом, с улыбкой проговорил Киврин-старший, — она засмеялась!  — Чего вылупились? — по привычке грозно, но с явно слышимыми растроганными слезами в горле, пробормотала Вальпурга, — идите, давайте, салаты накладывайте! Скоро Новый год! И будто вторив этому нервному звуку, в прихожей раздался звонок.   — И как мы это будем все объяснять? — дрожащим шепотом спросила Кира, повиснув на руках у не менее сбитого с толку мужа. Но, взглянув на ввалившихся в квартиру Инкубова с Мариной, запыхавшихся и недвусмысленно красных, явно не от ходьбы по морозу, вопрос отпал сам собой — этих двоих в данную минуту ничего, кроме друг друга, не интересовало. — А мы видели Алёну Игоревну, — весело отозвалась русалка, поправляя платок на шее так, чтобы никто не заметил лилового следа от поцелуя (все, конечно же, заметили, но виду не подали), — тащит с мужем вверх по улице огромного такого плюшевого медведя! — Значит, через минут пять поднимутся, — взяла себя в руки Кира, вновь входя в роль руководителя, — мыть руки и живо за стол! Там утка с ананасами устала уже вас дожидаться! Она неверящими глазами смотрела, как оживает ее вечно холостяцкая квартира: как деловито Киврин, поправляя очки, накладывает гостям салаты, как велеречиво исторгает из себя каждую минуту тосты Инкубов, как хохочет после второго бокала шампанского Алёна, кормя с ложечки своего пухлощекого сына, как неожиданно краснеет ее родная мать, гроза советских чиновников, от того, что ей увлеченно что-то болтает на ухо преобразившийся Степан Киврин, который больше не смотрел на нее саму волком, а все норовил расцеловать в обе щеки, как и полагается свёкру целовать хорошую невестку.  Всё это было так странно, так непохоже на то, какой она видела свою идеальную жизнь,что хотелось ущипнуть себя и проснуться — вновь вернуться в размеренность директорского бытия. Но это был не сон. И совсем не как во сне Киврин, снявший наконец к бою курантов свой щегольской вельветовый пиджак, целовал ее со вкусом шампанского, прижимая к себе под последний удар часов. — Раньше я думал, что чтобы год был удачным, в нём должен быть определенный процент достижений, — шепнул он Кире на ухо, пытаясь заглушить всеобщее ликование и звон бокалов,— а теперь я знаю, что любой год удачный. Если ты остался в нём жив. И если в нём остались живы те, кого ты любишь. Кира, не смущаясь взгляда своих подчиненных (впервые на своей памяти!), опустилась к нему на колени, припечатав Киврина к месту долгим, с оттяжкой, поцелуем. — Тогда мы с тобой в этом году удвоили его удачность, — тихо рассмеялась она, и от этого тонкого, женственного, совершенно очаровательного и не подходящего Кире Шемаханской звука у Киврина запело сердце, — потому что мы не только остались живы, но и создали еще одного человека, которого будем любить. Киврин расплылся в широкой глупой улыбке. — Я всегда ценил вашу способность, Кира Анатольевна, перевыполнять с лихвой любую поставленную партией задачу! За окном, вклинивалась в общий гам празднующей компании, загремели салюты — зачарованные, непрерывные, складывающиеся в фигуры и озаряющие ночное небо радужными переливами. Это уходил, посверкивая начинавшейся метелью в разноцветных искрах, старый удачный год. Никто из тех, кто провожал его в директорской квартире, не сомневался — следующий будет еще удачнее.