БОНУС. Возвращения и картошка

Вальпурга Серафимовна Шемаханская с огромным удивлением поднесла к лицу руку и — о, боже! — ощутила под кончиками пальцев предательскую влагу. Она плакала — впервые за почти сорок лет жизни плакала. И из-за чего? Из-за глупой мелочи! Ну, подумаешь, нелюбимый муж в дцатый раз вздумал ей изменить? Это не повод для рыданий! И всё-таки, слезы были — жгучими дорожками разрезали ее щеки, так искусно еще утром напудренные и нарумяненые. И дело было не в том, что притащил её муж очередную девку прямо в их постель, и даже не в том, что девка эта была паршивенькая, страшненькая, самим своим видом Вальпургу оскорбляющую. Дело было в том, что терпеть стало невыносимо — то, что ради этих оскорблений и бесконечных, никому не видимых, но существующих унижений Вальпурга сорок лет назад отказалась от единственного человека, заставлявшего ее испытывать что-то, кроме пренебрежения.  Эта высокая и каком-то смысле банально-пошлая мысль зародилась в ней в прошлом году, когда в Китежграде, где её бедовая дочь умудрилась выскочить замуж за своего заместителя и народить от него ребенка, она нос к носу столкнулась с этим самым «единственным человеком».  С отцом ее зятя, будь он неладен.  Со Степаном Кивриным.  И сразу сдерживаемые изо всех сил все эти несчастные сорок лет воспоминания навалились на нее, как вода из пробитой дамбы: и о совместной службе в саперном взводе с этим наглым крошечным мужчиной, который ей макушкой едва до груди дотягивался, и их вечные споры, и бессонные ночи над картами местности, и бомбежки, и его вечные попытки поцеловать её, за которые он был заслуженно на три дня обращен жабой, и, наконец, настоящий, взаимный поцелуй, случившийся меж ними холодным осенним вечером, когда они спасали из разбитой деревни неизвестного им младенца. Всё было в этом невнятном колдунишке не так: и ростом не вышел, и характер скверный, и похабных шуток полон рот. Да вот только он из всех мужчин за всю долгую Вальпургиеву жизнь смотрел на нее без страха — как на равную. И рост тому не был помехой, и разница в положении. Этот плюгавый деревенский валенок смотрел на нее, на министерскую дочь, возвышавшуюся над ним во всех смыслах, и во взгляде его была редкая в современных мужчинах черта — уверенность.  Бог лишь знал, как ей не хватало этого в браке, заключенном по договору родителей, чтоб соединить два древних колдовских семейства, занявших в Союзе важные руководящие места. Сорок лет Вальпурга убеждала себя, что эмоции — это пустое, что человек без них становится сильнее, что яркая вспышка и щемящая грудь тоска от воспоминаний о хитрых голубых глазах это всего лишь детские глупости, которые скоро пройдут. И успешно ведь убеждала! И вдруг, один лишь раз увидев снова эти глаза — при ней же спасенные от магии холодного сердца, снова ясные, голубые — она задала себе самый опасный в её положении вопрос: «Зачем?» Задала — и пропала.  А поэтому плакала долго — сначала в подъезде, вышвыривая за шкирку некрасивую девку из собственной постели, потом в поезде, затем в такси, затем в буханке, а затем в убогих допотопных волшебных санях, запряженных зайцами.   «Дура» — ругала себя Вальпурга за порывистость и детскость, и все равно шла, по колено утопая в снегу в своих легких московских туфлях (ехала ведь спонтанно, так и не переодевшись после службы), к маленькому деревенскому домику, затерянному посреди леса на сказочной опушке. Двери оказались открыты — будто её ждали. Стоило, наверное, позвать хозяина, не ломиться в дом без спроса, но Вальпурга не представляла, что скажет ему. «Ну здравствуй, это я?»? «Привет, коротышка!»? «Отец мужа моей дочери, отворяй свой ворота»? Это было глупо, бессмысленно и добавляла сложившейся ситуации еще больше комичности. А потому, лишь молча фыркнув себе под нос, Вальпурга вошла в сени и… тут же зашипела от боли, впаявшись лбом в висевшую под потолком балку. Изба явно не была рассчитана на ее два с лишним метра роста: глиняная посуда с балки тут же посыпалась на пол, дверь, в которую Вальпурга отшатнулась, закачалась на петлях, дверной косяк накренился, и ведьма, не удержав равновесия, едва не рухнула из сеней в избу, удержавшись лишь чудом за выступ над дверной подковой. — Черт… — зашипела она, потирая ушибленный лоб, и вдруг затихла, услышав впереди сдавленный, резкий вздох. Степан Киврин — коротко стриженный, свежевыбритый и казавшийся значительно моложе своих лет, как и все родовитые колдуны, стоял в предбаннике с вязанкой дров. Явно печь собирался за топить. Вид у него был ошарашенный, хоть Степан и пытался скрыть свои эмоции привычным флегматичным прищуром. Но, судя по тому, как задрожали его руки с дровами, как тяжело вздымалась его грудь, на него, как и на Вальпургу, нахлынули воспоминания — скопом, за все 40 лет. — Идиот, — сдавленно прорычала Вальпурга, пытаясь запахнуть свою модную столичную дубленку,  — понастроил невесть что! Не дом, а хибара! Ни пройти, ни разогнуться! Степан, бросив прямо под ноги себе дрова, в два шага перешагнул через них и неожиданно быстро оказался прямо перед Вальпургой. — На оглоблей не рассчитано, — шикнул он и вдруг, резко дернув ведьму к себе вниз за воротник дубленки, впечатался в её губы поцелуем.  — Я тебя ненавижу… — простонала Вальпурга, послушно поддаваясь под руки, стаскивавшие с нее верхнюю одежду, тянувшие её вниз, опрокидывавшие на скрипучий пол и так крепко сжимавшие, что, казалось, чародей из нее куски мяса хотел вырвать от переизбытка чувств. — Заткнись, дура, — шикнул Киврин-старший ей в губы и вдруг осторожно, невероятно нежно поцеловал в краешек челюсти на границе с шеей. Вальпурга, задохнувшись от ощущений, жалобно всхлипнула, и тут же он накинулся на нее с новой силой — будто и не было им уже так неприлично много лет, будто и не видели они внучку, рожденную их детьми. Как будто ничего не было — а лишь снова ледяной пол в разбитой избе под конец войны, дождь по крыше и их несмелые, впервые коснувшиеся друг друга губы. — Ну какая же дура! — причитал Степан, стягивая с переставшей сопротивляться ведьмы её дорогой строгий костюм, платок-галстук, расстегивая ее рубашку и так остервенело целуя, что воздуха не хватало до боли. Руки его, крошечные по сравнению с её собственными, властно огибали её тело, подталкивая, направляя, и Вальпурга, хотевшая уже мерзко пошутить про то, что староват был Степан Киврин для такой буйной страсти прям в сенях, вдруг зажмурилась, подавив протяжный стон от ощущения его жара на своей коже, и притихла, закусив губу. Впервые в жизни ей не хотелось спорить с кем-то. Хотелось наконец подчиниться — не потому что проиграла, а потому что знала, что, отдав бразды правления на время, она получит их обратно в целости. — Ты ужасен… — выдохнула Вальпурга, плавясь под сильными, будто снова молодыми руками, — Ты отвратительный, гадкий подлец… Ты ни разу… Ни разу про меня не вспомнил!… А я… Да что б тебе пусто было! Маленькая, но невероятно крепкая рука схватила ее за подбородок, не давая отвести закатывавшегося от удовольствия взгляда. — Как была вздорная баба, так и осталась, — он судорожно выдохнул ей в лицо, из последних сил сдерживая протяжный стон, — глаза б мои тебя не видели!  И вновь поцеловал, едва не прокусив от слишком резкого движения, алые от смазанной помады губы. Они лежали, не шевелись, глядя в потолок, так и растянувшись в сенях, на дубленке, которую Степан с Вальпурги сбросил. — Чего приехала-то? — буркнул Киврин-старший, хозяйским движением поглаживая огромную полураздетую женщину, умостившую голову у него на плече, по растрепавшимся рыжим волосам. — За этим и приехала, старый ты хрен, — выдохнула Вальпурга, переплетя свои пальцы с его и глубоко в душе пища от умиления от того, как ласково крошечная ладонь Степана сжимала её собственную, — давно надо было. И вообще… Мне не нужно было выходить за Шемаханского. Я должна была… Он строго навис над ней, зажимая ей рот рукой. — Я ж говорю, дура, — Степан убрал рыжую прядь, лезшую ей в глаза, — мы с тобой как жаба с гадюкой. Вместе б никогда не ужились.  Вальпурга вновь почувствовала, как отвратительно непривычно защипало в глазах. — А ты ж меня замуж звал… По серьезному звал… Тогда, в сорок пятом…. — Я знал, что ты не согласишься, остынь, — усмехнулся он горько, отчего на ямочке у него на щеке собрались мелкие морщины, — и славно, что не согласилась. Нам с тобой судьбой вместе быть не написано было. А так… Мы вон с тобой детей каких сделали. Воспитали, вырастили… Они теперь друг друга любят. И у них уже дети свои есть. — Один ребёнок, — поправила его Вальпурга, — девчонка. Сам же видел.  Степан хмыкнул: — Много ты понимаешь! Я Ванькины нити временнные хорошо чую… Не один будет. На девчонке не остановятся! Вальпурга вытерла кулаком предательские слезы, но те все катились и катились из глаз, будто наверстывали сорок лет своего отсутствия. Восхитительный вредный мужчина, который теперь так нежно гладил её волосы, что тогда, в войну, что теперь говорил слишком правильные вещи. И смотрел на нее правильно — спокойно, так, будто знал, что она никуда не денется. — Ну, раз судьбой нам быть вместе не написано… — вздохнула ведьма, пытаясь подняться, — то я тебя больше не задержу… Но тут же почувствовала, как крепко сжались на её плечах чужие маленькие ладони. — Ну оглобля, как есть, тупая и длинная! — фыркнул Киврин-старший, уворачиваясь от явно весомой пощечины, — Как будто я тебя теперь куда-то отпущу… Он встал, потянувшись, нашарил за собой скинутый Вальпургой с него одним коротким рывком свитер и взглянул почти с нежностью на развалившуюся в его маленькой прихожей огромную, комично поджавшую ноги, чтоб не удариться об лавку, женщину. — Картошку будешь? Со шкварками! Ведьма кивнула, утерев с щеки последнюю слезинку.  Она знала, что в понедельник эта сказка кончится — ей снова нужно будет вернуться в Москву, на свою высокую . подстать габаритам и родовитости — должность, в квартиру в высотке на Котельнической набережной, где будет утомительно лепетать извинения муж. Но всю эту гадкую, отчего-то резко опостылевшую ей рутину она сможет пережить, зная — её будут ждать. Ведь впервые за всю свою долгую жизнь Вальпурга знала, куда и зачем ей хочется возвращаться. — Терпеть не могу шкварки! Грибы к картошке пожарь! И тогда я, может, действительно никуда не уйду… — Размечталась, дура старая. Жри, что дают, и не выпендривайся! — Гном плюгавый! — Оглобля драная!