5. Он и она

      Первые секунды после пробуждения Майк Хэнлон никак не мог взять в толк, почему какая-то незнакомая девушка орёт ему на ухо, да ещё и протягивает шарик, который могло послать только самое зловещее существо во всём Дерри. На какую-то секунду Майк даже подумал, что эта блондинка — очередное воплощение Оно. Пугающего, правда, в ней не было ничего, но ведь Пеннивайз мог быть довольно приятным, если изредка того хотел. К тому же бледность девушки, её трясущиеся руки и покрытые красными прожилками белки глаз как-то приближали её к миру мёртвых и странно смотрелись в комплекте с жизнерадостной американской красотой.       Так и получилось, что первые минуты их знакомства с Майклом Хэнлоном напомнили Дэни какой-то комедийный хоррор вроде «Очень страшного кино» — все суетятся и кричат. А кое-кто ещё и оправдывается, что он не монстр. Да вот же, смотрите, на полу следы монстра!       — Вы думаете, это я могла наследить? — возмущалась Дэни, указывая на пятна грязи от явно мужских здоровенных ног и ставя рядом свою ножку. Разница была размеров в пять, но ей сразу же пришло в голову, что аргумент слабоват — испачкав из вредности пол и оставив Хэнлону шарик, Пеннивайз мог бы превратиться хоть в Бритни Спирс, хоть в пасхального кролика.       Спор мог бы продолжаться ещё очень долго и завести их в тупик, но в библиотеке начинался рабочий день, и на свои места стали подтягиваться зевающие сотрудники. Хэнлон явно не желал припираться с Дэни под их любопытными взглядами, поэтому лопнул шарик, подхватил со стола свои вещи и направился в кабинет, на двери которого было написано его имя. Дэни за ним еле успевала. Радовало её только то, что Хэнлона не надо было убеждать в реальности живущего у них по соседству монстра.       — Если мы будем видеть в каждом Пеннивайза, мистер Хэнлон, — сказала она, как только за ними затворилась дверь кабинета, — то умрём от паранойи.       Майкл Хэнлон ответил ей внимательным изучающим взглядом. Теперь, когда он окончательно проснулся, а его сотрудники остались за дверью, Хэнлон явно начал чувствовать себя увереннее. Как и офицер Дэй, Майкл Хэнлон показался Дэни очень приятным человеком. Он был старше её лет на десять, его волосы уже успели слегка поседеть, а кожа вокруг глаз покрыться такими морщинками, которые покойная бабушка Дэни называла «добрыми».       — Наверное, мы не с того начали, — сказал Хэнлон. — И вы застали меня врасплох. Взрослые люди не так часто сталкиваются с клоуном. Кто вы такая?       Дэни глубоко вздохнула. И с этим придётся объясняться. Она чувствовала, что скоро выучит наизусть прошедшую через жернова внутренней цензуры историю о себе и клоуне, и та окончательно отдалится от правды.       — Меня зовут Дэни Пауэлл, и я не знала, что вы знаете о клоуне. Точнее, что клоун знает вас, — она запуталась и зависла на пару секунд, затем продолжила. — Я думала, что ваш шарик с этой отвратительной надписью для меня, поэтому взяла его. Но вообще я пришла к вам, потому что видела коллекцию фотографий, которую вы собрали для музея. Вы ведь занимаетесь историей Дерри?       Хэнлон ничего не ответил на эту бессвязную речь и вместо этого сказал:       — Вы не могли быть здесь летом восемьдесят девятого года.       Дэни усмехнулась:       — Вообще-то могла. В августе того года мне исполнилось три года.       — Не тот возраст, чтобы заинтересовать Пеннивайза, — прошептал Хэнлон. — Слишком несознательный — на улицу не выманить, толком не запугать, родители не оставляют ни на минуту. Ну а сейчас вам же уже…       — Адриан Меллон был даже на пару лет старше меня, — вспыхнув, перебила его Дэни, — а Пеннивайз всё равно его сцапал. Но я уверена, что Адриана клоун убил сразу, как впервые его увидел. А меня Пеннивайз изводит уже довольно давно, и я не совсем уверена, что он хочет меня убить.       — Чего Оно может хотеть, кроме человеческого мяса и страха? — удивился Майкл Хэнлон. Пристально посмотрев на него, Дэни убедилась, что библиотекарь над ней не издевается, однако погружаться в значения слова «мясо» ей всё равно не слишком хотелось. К тому же она уже успела пожалеть о своих последних словах.       — Ну он давит на меня, хочет сломать морально или что-то вроде того, — она уклонялась от ответа, пытаясь выгнать из головы мерзкие картинки с Псевдороссом. — Убийством он начал грозиться лишь после того, как я начала интересоваться его прошлым и раскопала это, — Дэни очень хотелось вернуться к истории Дерри. Она достала из сумки блокнот, отворила его и подала Майклу раскрытым на странице с датами устроенных Пеннивайзом катастроф. Записи выглядели примерно так: «1962. Пожар в клубе «Чёрное пятно». 1989. ? или ничего». Бросив на страницу взгляд, Хэнлон вытаращился на Дэни.       — Это явно займёт много времени, так что дайте мне пару минут, — пробормотал он и, к удивлению Дэни, открыл ящик стола и достал оттуда сложенное полотенце и зубную щётку с пастой. Видимо, библиотекарь не раз уже засыпал на своём рабочем месте. «Ну, у него по крайней мере есть работа, детка», — теперь внутренний голос Дэни говорил как Пеннивайз.       Майкл Хэнлон пообещал принести кофе и вышел освежиться. Дэни осталась одна в его кабинете, и у неё появилось время подумать. Хэнлон знает о цикле двадцати семи лет и, видимо, о связанных с ним катастрофах тоже. И знает он намного больше, чем она. Над какими записями он вчера заснул? Этот кабинет наверняка просто хранилище тайн Дерри, думала Дэни, однако вовсе не собиралась лезть куда-то за спиной хозяина всех этих бумаг. Она была уверена, что Хэнлон сам многое расскажет, и знала, что ей тоже есть чем с ним поделиться.       Ожидая возвращения Хэнлона, Дэни стояла у окна и смотрела на цветущий летний парк. Как зелена была моя долина! Каким красивым и спокойным кажется их город — душа радуется и не знает, что всем здесь тайно заправляет ужасающее чудовище. Пеннивайз сказал ей, что она не полезла бы в его дела, если бы ей было ради чего жить. Наверное, он был прав. Мало того, наверное, в тот раз он не лгал ей. Возможно, он знает её лучше, чем кто бы то ни было, даже Росс. Возможно, лучше, чем она сама. Пеннивайз умеет нырять в подсознание, видеть ту самую неосознанную «Тень», о которой писал Юнг. Лицо Дэни загорелось, когда она поняла, что и сексом это существо наверняка может заниматься лучше всех, ведь он раскопает такие скрытые желания и фантазии, о которых человек сам не догадывается. Да ещё и сможет прикинуться кем или чем угодно.       Развить эту мысль ей помешало возвращение Майкла Хэнлона, и слава богу. С собой библиотекарь нёс две чашки и целый большой кофейник, словно собирался провести с Дэни значительную часть дня. Так оно и получилось. Майклу в тот день далеко не сразу удалось позаниматься рабочими делами, а Дэни покинула библиотеку только под вечер, когда уже совсем валилась с ног.       — Ну что ж, давайте начнём сначала, — сказал Хэнлон, подавая Дэни чашку кофе. Оба уселись на небольшой диванчик для посетителей. — Я мало что понял, кроме того, что Оно пытается вас запугать, а вы решили изучить его историю. Давайте…       — Оно, — перебила его Дэни. — Почему вы называете его Оно?       Хэнлон ответил не сразу, сначала сильно замешкался. Затем вздохнул:       — Я никогда об этом не задумывался и понял, что не знаю, как ответить. Это название словно пришло к нам с друзьями само собой, ещё когда мы были детьми. Чудовище. Существо. Нечто. Оно. Так мы называли его. Не стариной Пеннивайзом.       — Грёбанный Танцующим клоуном. Долго выговаривать каждый раз, — усмехнулась Дэни. — Наверное, для вас это было Оно, потому что вы были детьми, и у вас с ним было всё по-другому. Для меня это Он. Мерзкий абьюзивный Он, который может быть злобным, а через секунду добрым, и который будто следит за мной каждую секунду, — перед глазами встала вчерашняя сцена из кинотеатра, и Дэни задрожала, обхватив себя руками, словно в Дерри было не жаркое лето, а лютая зима.       Майкл Хэнлон, оказывается, был чутким человеком.       — Господи, — помолчав, сказал он. — Я много лет изучаю Оно… клоуна, но я и понятия не имел, что Оно интересуется… У вас есть с кем поговорить об этом?       Дэни заметила, что сильно напугала и смутила почти незнакомого человека, и ей стало перед ним неудобно.       — Стойте, — сказала она. — То, что я сказала, звучало жутко, но всё не так ужасно, как вы решили. Мы с ним не… — она замялась. — А, хрен с ним.       В тот раз интуиция говорила Дэни, что она сможет побить Пеннивайза битой Росса, а сегодня — что она может довериться Майклу Хэнлону с его добрыми морщинками вокруг глаз. Конечно, ей было бы легче говорить о таком с женщиной. Но не то, чтобы сейчас у неё был большой выбор собеседников.       — Я начну сначала. Он заметил меня ещё до того, как я узнала о его существовании. Недели три назад я увидела, что, пока я спала, в моём дневнике появилась запись, которую я не делала. Должна сразу сказать, у меня сейчас тяжелый период, и эта запись…       Отбросив свою отрепетированную историю для полиции, Дэни рассказала Хэнлону даже о том, как они с Доном Хагарти ходили на Нейболт-стрит. Опустив только самые унизительные для себя подробности, упомянула о том, как Пеннивайз превратился в её бывшего жениха, а потом обратно в самого себя, и ей пришлось убегать от него по Пустоши.       — Я думала, что уже почти выбралась, но провалилась под землю. Там было детское убежище, довольно старое, заброшенное, и Пеннивайз использовал его как яму-ловушку.       К удивлению Дэни, Хэнлон, который весь рассказ просто смотрел на неё как на больную раком всего тела, внезапно оживился.       — Да ну! — воскликнул он. — Наше тайное убежище Клуба Неудачников! Клуба моих друзей. Я и не знал, что оно ещё сохранилось. Извините, зря я вас перебил.       — Тем более, радоваться-то нечему, — раздражённо сказала Дэни, — учитывая, кто там теперь тусит. Но знаете, мистер Хэнлон…       — Майкл. Зовите меня Майкл.       — Тогда я Дэни. Знаете, Майкл. То, что это было убежище ваше и ваших друзей, и теперь мы встретились… Наверное, в этом есть какой-то смысл. Наверное, это знак, что даже Он не может получить всего, что хочет, — Майкл кивнул, и Дэни продолжила рассказывать, как Пеннивайз вылечил её сломанную ногу. Закончила она, описав детектива Дэя и его странности, а затем и события в музее и кинотеатре «Алладин».       Какое-то время Хэнлон сидел молча, словно переваривал всё услышанное. Кофе, к которому никто так и не прикоснулся, давно остыл и стал мерзким, словно слюнявые губы клоуна. Рядом с чашками лежали блокнот и ноутбук, до которых дело так и не дошло, потому что Дэни хотела сконцентрироваться на своей истории, а потом уже перейти к обсуждению событий в Дерри.       — Что-нибудь скажете, Майкл? — не выдержала Дэни. — Ну хоть что-нибудь!       — Я не знаю, — оцепенело сказал Хэнлон. — Я встретил Оно двадцать семь лет назад и с тех пор пытался выяснить о нём все, что мог. Мне многое удалось, но я никогда не слышал ни о чём подобном. Я всегда считал, что его главный интерес — дети.       Ты уже говорил это, раздражённо подумала Дэни, но прикусила язык. Пока что она только рассказывала о себе и не узнала ничего нового. Пусть Майкл доберётся уже до истории своего детства!       — А тут вы, и эта утопившаяся девушка из того года, когда Оно преследовало нас, и девушка, которая была полвека назад… Я словно пропустил целый пласт истории. Но знайте, — Майк неловко потянулся к Дэни и слегка прикоснулся к её руке, — я вам правда очень сочувствую, и если…       Одно из окон резко, со свистом распахнулось, и в кабинет директора ворвался не только лёгкий летний ветерок.       — О, ещё одно письмо счастья, — сказала Дэни. — Они уже начинают мне надоедать, — Хэнлон поймал очередной красный шарик. — Эй ты! Меня бесит, когда так спамят! И хотя бы раз ты написал что-то хоро… Что? — пока Дэни дерзила пустоте, Майкл пытался передать ей шарик. В его глазах плескался ужас, и, прочитав послание, она тоже вздрогнула от отвращения и страха. «Эй, ниггер, не прикасайся к МОЕЙ белой женщине».       — Ублюдок, — прошипела Дэни, отпихивая от себя «письмо счастья». — Мерзкий грязный ублюдок. Как же я ненавижу то, как он говорит. Просто омерзительно, — она снова схватила шарик и всадила в него ноготь. Шарик с треском лопнул. — Воспринимает меня как свою куклу. А знаешь, что меня больше всего удивляет, Майкл? Он же, сука, клоун! Понимаешь? Клоун! Но на самом деле он ни разу не сказал и не сделал вообще ничего смешного! У него нет чувства юмора, только одна сплошная мерзость и грязь и в башке, и на словах. Настоящий пошляк. Словно старшеклассник, которого девчонки обходят стороной, и он только что и фапает в своей комнате, — Дэни несло, и она даже не заметила, что Майкл нахмурился и встал с дивана. — И что вообще происходит в Дерри? Это Пеннивайз такой гомофоб и расист…       — И женоненавистник, — Майкл ходил кругами по кабинету, словно пытался поймать какую-то мысль.       — И женоненавистник, да. Так вот, это он такой и влияет тут на всех вокруг, чтобы у нас тоже крыши текли или мы просто вокруг ничего не замечали? Или он сам нахватался плохого у людей? Или это взаимный обмен? Как думаете, Майкл? Майкл?       Но Майкл молчал, и на какое-то мгновение Дэни даже испугалась, что сейчас его как-то перекосит, и он превратится во что-то, и на самом деле настоящий Майкл ушёл за кофе и не вернулся, и это был Пеннивайз, всё время был Пеннивайз. Её злость уже схлынула и начала сменяться тревогой, но Майкл внезапно воскликнул:       — Оно подчиняется законам той формы, в которой находится!       — О чём это вы? — осторожно спросила Дэни.       — Тогда, летом восемьдесят девятого, мы избили Оно, когда Оно было в обличии клоуна. То есть, человека. Или чего-то похожего на человека.       — Да, я тоже избила его в клоунском обличии. А Росс так и вовсе вышиб ему мозги из ружья. К чему вы ведёте?       — Оно не умирает даже в обличии человека, но чувствует боль как человек. Значит, его могут обуревать те же чувства и желания, что и человека.       Эврика! В голове Дэни как будто вспыхнула лампочка. Кажется, до чего-то они докопались!       — Не просто как человека. Как молодого мужчину, коим он притворяется. Хотя… разве он не слишком взрослый для такого поведения?       — Так-то да! — весело воскликнул Майкл. — Мы все пережили эти бури ещё до того, как вымахали под два метра. Но голод, который обуревает Оно, тоже не совсем обычный. В Оно всё чрезмерно.       — То есть, он остаётся самим собой, но в виде клоуна больше склонен к человеческим страстям!       Майкл и Дэни смотрели друг другу в глаза и каждый видел горящий от восторга взгляд другого.       — И мне было бы намного легче жить, если бы он проводил больше времени в теле медведя или там лося. Но такому опасному существу почему-то обязательно надо было стать мужчиной. Радость-то какая!       — Надо кое-что проверить, — внезапно сказал Майкл и бросился к двери.       — Нет, я тоже пойду! — весело крикнула Дэни. Такие подробности жизни Оно её даже рассмешили. — Не хочу получать шарики в одиночестве.       Чуть ли не бегом Дэни с Майклом бросились к читальному залу. Девушки-библиотекари провожали своего обычно спокойного босса изумлёнными взглядами.       — Ещё раз, как звали утопившуюся девушку из восемьдесят девятого? — спросил Майкл, когда они оказались у старого ворчащего компьютера.       — Лорен Фрост, — вся трясясь от нетерпения, Дэни наблюдала, как Хэнлон заходит в архив местной газеты и вбивает имя. Оттащив стул от соседнего стола, она уселась рядом с Майклом, и они погрузились в те редкие статьи, в которых упоминалась Лорен Фрост.       Первые восемнадцать лет жизни Лорен ничем не отличались от первых восемнадцати лет жизни Дэни. Она мелькала на таких же бейсбольных матчах и таких же мероприятиях для лучших учеников. Она улыбалась, стоя рядом с жизнерадостным парнем-спортсменом, который почти ничем не отличался от Росса. Потом её заменили те девушки, кого потом заменили те, кого со временем заменила Дэни.       — Нравятся американские красавицы, — выдохнула Дэни. — Классные девчонки. Женственные, в красивой одежде. Надеюсь, Блейк Лайвли не заедет к нам в этом году.       Но уже через минуту ей стало не до смеха — они с Майклом добрались до статьи о самоубийстве Лорен. Две пары глаз снова жадно впились в монитор.       — Смотрите-ка, Майкл, — наконец, сказала Дэни. — Дэй и остальные копы ничего не рассказали газетчикам. Никто из тех, кто это прочитал, не смог бы связать смерть Лорен с Пеннивайзом.       Ни клоуна, ни священника, ни дневника, ни насилия — ничего. Статья вокруг да около ходила вокруг мысли, что золотая девочка оказалась нервнобольной, которая была слишком слаба, чтобы жить.       — А как иначе резюмировать это дерьмо, Майкл? — спросила Дэни. Её колотило от злости. Хотелось бы обвинить Пеннивайза — думать, что это он водил рукой, написавшей эти гадости. Да вот только Дэни не знала, действительно ли дело только в Пеннивайзе или во всех жителях их города. Ей почти до слёз было обидно за Лорен. Статья, конечно же, заканчивалась лицемерными завываниями в духе: «Что творится с нашей молодежью!»       — Вбейте ещё фамилию Дэй, — сказала Дэни. — Я почти уверена, что девушка из шестьдесят второго — его родственница. Слишком уж он распереживался. И вряд ли у него в восемь лет были взрослые подруги, разве что нянька-соседка.       Но здесь их ждало разочарование. За годы своего существования местная газета редко обращала внимание на семейство Дэев. Майкл с Дэни просмотрели несколько статей о том, как детектив Уильям Дэй расследовал какое-то дело, и бросили изучать его карьеру. Хотя кое-что очень сильно заинтересовало Дэни — ранние фотографии, где совсем молодой ещё Дэй получал свой значок.       — Ого! — вырвалось у Дэни, и она невольно заулыбалась, словно Дэй мог увидеть её через монитор. Майкл недоумённо посмотрел на Дэни, и она смутилась. — Извините. Просто он очень красив, даже на чёрно-белой фотке. Давайте дальше.       Майкл что-то невнятно промычал, и они продолжили погружаться в прошлое. Но никаких страшных семейных тайн так и не всплыло. Уильям Дэй, видимо, не был гордостью школы и города, поэтому до начала карьеры полицейского газете он был интересен только в качестве новорождённого. Рождение произошло в феврале 1954 года в семье Роберта и Холли Дэй.       — Холли Дэй. Серьёзно? — Дэни прикрыла рот, чтобы не рассмеяться. Усталость, истерзанные нервы и открытия сегодняшнего дня давали странный эффект, и Дэни уже не понимала, действительно ли ей весело, или у неё начинается истерика. Майкл смотрел на неё сурово и с укоризной, как и на любого, кто решил бы посмеяться в читальном зале. — Тяжело ей, наверное, жилось.       Никаких братьев или сестёр у Уильяма не было, а вторая и последняя заметка о Роберте и Холли рассказывала об их свадьбе.       — За пять месяцев до рождения Билли, — отметила Дэни. — Упс, не повезло мисс Холли… О`Доннелли? До брака её звали Холли О`Доннелли? Нет, это просто какое-то издевательство. Самый невезучий человек на свете. Странно даже, что её не сожрал Пенни…       — Мистер Хэнлон? — одна из работающих в библиотеке девушек подошла к ним так тихо, что Дэни от неожиданности чуть не вскрикнула. — Я просто напомнить, что вам через два часа надо быть в Бангоре…       — Вот чёрт! — воскликнул Майкл, взглянув на наручные часы. Девушка вздрогнула, а другие посетители подняли головы от своих компьютеров и книг. — Уже час дня! Как быстро прошло время, а мы ещё даже не поговорили…       — Ни о чём, из того, что я хотела обсудить, — сказала Дэни, недовольно щелкая мышкой.       — Мне надо ехать в Бангор, у меня там встреча по закупкам. Я вернусь вечером, и мы можем…       Сейчас Дэни колотило от волнения, хотя она так и не выпила кофе. Однако она не спала больше суток и знала, что в любой момент это возбуждённое состояние может смениться полным изнеможением.       — Завтра. Я приду завтра утром, и мы продолжим, — сказала она. — Вы должны рассказать мне, что произошло с вашей компанией в восемьдесят девятом году. Вы же его… покалечили, да? И поэтому он не смог устроить какую-то массовую пакость? — Майкл сжал губы и кивнул.       Несмотря на решение встретиться с Майклом только завтра, Дэни пока что не собиралась уходить из библиотеки. У неё ещё оставалась пара идей. Сходив за своими вещами в директорский кабинет, Дэни вернулась к компьютеру и снова принялась смотреть статьи о Дэях, а заодно и О`Доннелли. Некрологи были и много, и они давали возможность узнать, что эти семьи уже выродились. Но Роберт и Холли Дэй были всё ещё живы. Или, может быть, они уехали из Дерри и умерли в других городах. Но ведь Дэй сказал, что девушка из шестьдесят второго ещё жива. «Холли», — написала в своём блокноте Дэни и дважды подчеркнула это имя. Что же ты за праздник, Холли Дэй, Пасха или Хэллоуин?       А кто был до? Возбуждение спадало, и на Дэни начала накатывать усталость. Выйдя из читального зала, она зацепила в автомате банку колы и выпила её под дверью, не желая привлекать внимание местных надзирателей. Поняла, что толком не ела уже… а, неважно. Дэни вернулась к компьютеру, и через несколько часов под записанными ей словами «Гомофобия. Расизм» появилось третье: «Женоненавистничество». Лорен Фрост покончила с собой из-за Пеннивайза, хотя из газеты это было и не узнать. Во мраке прошлого скрылось и то, кто из женщин-самоубийц или жертв, умерших в 1935, 1908, 1881 году, видел клоуна. Слишком большой выбор. Слишком много женских смертей, которых никто не замечал. Милдред Бауэрс, дочь преуспевающего фермера, в 1881 году была убита собственным женихом во время молодёжной прогулки на экипажах — но ведь Дэни уже знала кое-кого, кто успешно притворялся чужими женихами, также как знала, что настоящие женихи Дерри могут быть отравлены местным воздухом. Джейни Китчнер бросилась вниз головой с крыши семейного особняка через два дня после взрыва завода. Страх перед Пеннивайзом, или Джейни сломила произошедшая трагедия? У мисс Китчнер было типично викторианское пресное лицо. Такими бы были Лорен или Дэни в те времена? Почему-то ей была очень неприятна эта мысль.       Когда Дэни вышла из библиотеки, было уже пять вечера, и перед её глазами стояли бесконечные лица умерших женщин. Завтра она ещё раз встретится с Майклом, думала Дэни, смотря в пустоту и жуя гамбургер, вкус которого она еле чувствовала. И надо будет обязательно позвонить детективу Дэю и попробовать снова его разговорить. А сейчас спать, просто весь вечер спать. Открывая входную дверь, Дэни зевала во весь рот. Она собиралась броситься на кровать и не вставать целую вечность. Увы, её планам помешали. На диване в гостиной её поджидал незваный гость.       — Я думала, ты любишь эффектные появления, — Дэни пыталась казаться спокойной, но внутри у неё все заныло от страха. Гость выглядел обычным, спокойным, даже довольным, но она знала, что всё может измениться уже через секунду. — Зачем ты пришёл?       — Тебя же бесят мои записки, — весело ответил Пеннивайз. — Я пришёл сказать, мне понравился ход твоих мыслей. Ну, тех самых.       Лучше бы он снова перерезал горло Железному человеку. Дэни опалил стыд такой силы, что она не смогла даже больше смотреть на Пеннивайза. Пытаясь скрыть замешательство, она отвернулась к одному из стеллажей и принялась переставлять какие-то сувениры, будто это могло обмануть даже в сотни раз более глупое существо.       — Это не то, что ты думаешь, — Дэни ненавидела этот странный писклявый голосок, который она слышала у себя только во время ссор и после расставания с Россом. — Это была чисто теоретическая научная мысль.       Пеннивайз хихикнул.       — Удовлетворить интерес такой дамы — это привилегия, — продолжал он обманчиво мягким голосом. — Но теория — это так скучно!       А ведь, внезапно подумала Дэни, если в этой твари так много человеческого, то и ранить её можно не только палками и камнями, но и обидными словами. Он начал их знакомство с того, что назвал её жалкой. Пусть почувствует, каково ей было это читать. Набрав полную грудь воздуха, Дэни повернулась к Пеннивайзу и взглянула в его оранжевые глаза.       — Я знаю, что ты всё знаешь, поэтому слушай. Мне нравится, когда мной интересуются. Однако я никогда не была из тех, кто любит, когда со мной обращаются как с дерьмом. И ты знаешь, что со мной так не обращались и не будут. И если ты слушал, внимательно слушал, и не только то, что тебе нравится, ты знаешь, что мы с Майклом Хэнлоном о тебе поняли, и что мы о тебе на самом деле думаем. Ты — охреневший от безнаказанности пубертатный недоносок…       — ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ! — рявкнул Пеннивайз. Минуты фальшивой доброты закончились, и Дэни… боялась. Но не собиралась отступать. Как и в ночь великой битвы в доме Гарви, у Дэни в голове поселилась мысль, что она делает всё правильно.       — Клоун — это ещё самое мягкое название, которое ты заслуживаешь, — показалось ли ей, или существо на диване съёжилось и будто даже стало меньше ростом? Неужели Оно её боится? — Да ты и ведёшь себя как клоун. Что молчишь? Нечего сказать? Ты — абьюзер, который только и может, что приставать к детям и таким уязвимым девушкам как Лорен Фрост или, может, та девочка-праздник. Ты уже давно доказал мне, что по-хорошему ты не можешь, и поэтому никогда у нас с тобой ничего не будет!       С каждым новым словом она всё больше была уверена, что в один момент Пеннивайз тоже слетит с катушек и захочет, наконец, разорвать её на мелкие кусочки. Однако монолог Дэни оборвала не внезапная мучительная смерть, а горькие рыдания. Пеннивайз, тот, из детского логова друзей Майкла, громко плакал, съёжившись на её диване, и Дэни потрясённо замолчала.       — Ты чего задумал? — наконец, спросила она. — Хочешь на жалость надавить? — но это работало, и Дэни с ужасом поняла, что в её душе шевельнулось сочувствие к такому милому и невинному на вид созданию. Созданию, которое могло изобразить кого угодно и что угодно.       — Дэни, ты очень плохая девочка, — слёзы Пеннивайза лились на диван, и Дэни жалела, что в гостиной нет салфеток. — Я был искренен с тобой, я правду говорил, что таких, как ты, больше нет, — этот голос был мягким, печальным, приятным… И Дэни дрогнула и разозлилась на себя за то, что дрогнула.       — Что ты творишь! — заорала она, чувствуя, что по её лицу тоже потекли слёзы. — Так же нельзя! Это же нечестно!!! — Дэни выкрикнула это так, словно сама скатилась в детство. Эта глупая фраза была такой громкой, такой визгливой, что Джейсон Гарви в своей комнате недовольно оторвал взгляд от компьютера и сказал себе, что вот ещё раз, и он точно выйдет разобраться.       — Ты думаешь обо мне такие ужасные вещи, — шмыгал носом убийца детей. — Ты обижаешь меня, — его голос стал совсем тихим, и Дэни, чтобы расслышать, была вынуждена подойти совсем близко.       — Слушай, — её голос тоже скатывался в бормотание, — если бы ты оставил меня в покое, если бы ты просто оставил меня в покое и прекратил всё это… Прошу, прекрати это!       Пеннивайз ничего не ответил, но вскинул к Дэни мокрое от слёз почти детское лицо. «Как ты могла меня обидеть?» — словно кричало его выражение. «Как я могла его обидеть»? — ужаснулась Дэни. Они были совсем рядом, две пары голубых глаз встретились, носы почти соприкоснулись, и вдруг Пеннивайз исчез.       Потрясённая до глубины души, Дэни провела рукой по дивану — всё было сухо — и в изнеможении рухнула на то место, на котором только что сидел Пеннивайз. Пальцы впились в подушку, на которой лежала его голова. Она чувствовала себя так, словно всё произошедшее сегодня стало каким-то коренным переломом, но к чему это приведёт, ей не было понятно.       Эти запрещённые приемы, конечно, вовсе не мужские, думала Дэни, закрывая подушкой голову, потому что у неё уже не было сил даже встать и выключить свет. Но обиделся за две минуты и ушёл он точно по-мужски. То запугивание, то соблазнение, то доброта, то угрозы — классическая история в сверхъестественной обработке. Нет, и всё же это не Оно, а Он…       Она заснула, а он, вернувшись в своё логово на Нейболт-стрит, крепко призадумался. Конечно, он достиг своей цели, и она прекратила и оставила его в покое. И всё же Дэни Пауэлл напугала Пеннивайза намного сильнее, чем в тот день, когда избила его битой. Боль, которую он испытал сегодня, была сильнее той, которую ему причинило ружьё Росса Гарви. Сегодня он чувствовал себя таким… маленьким.       Пеннивайз жаждал Дэни, но тоже чувствовал, что они дошли до какой-то точки. Ну и ладно, тем интереснее пройдут следующие полгода. Конечно, можно было бы просто закусить ей. Мало ли в Дерри погибает девушек! Можно было бы даже устроить так, чтобы её убил Псевдоросс Гарви, и желательно на глазах кучки свидетелей. Однако это неуважение и ощущение морального превосходства просто растворятся вместе с Дэни Пауэлл, и его унижение не будет отомщено. Такого Пеннивайз стерпеть не мог. Теперь ему нужно было обдумать следующий ход.

***

      Летние каникулы начались только полторы недели назад, а у Билли Дэя уже выработалась своя рутина. В будние дни, когда их отцы были на работе, он и его лучшие друзья Микки и Фред уже в девять утра собирались на Пустоши. Всё утро они либо играли прямо там, либо просто болтались по городу, либо отправлялись на разведку новых мест. К часу дня Билли было велено возвращаться домой на обед. После этого он либо снова встречался с друзьями в городе, либо играл на заднем дворе, пока мама занималась шитьём или смотрела телевизор. Бывало, она тоже выходила к нему поиграть, и в последнее время, к радости Билли, это стало случаться намного чаще. Играла мама прекрасно: она была не против побегать или попрыгать и могла включиться в любую игру и изобразить хоть солдата, хоть пожарную машину, хоть плюшевого мишку. Правда, за последнее ей на прошлых летних каникулах стал выговаривать папа. Говорил, она бы ещё кукол в дом притащила. Всё, что говорил папа, мама всегда пропускала мимо ушей. Папа возвращался с работы в шесть, и Билли к этому времени тоже должен был быть дома. За последние месяцы в Дерри пропало несколько мальчиков и девочек, поэтому мэр ввёл для детей комендантский час. В шесть Билли рассказывал папе, как у него прошёл день, а потом они вместе смотрели вечерние шоу по телевизору. Затем Билли поднимался к себе, где, замирая от сладкого страха, читал комиксы ужасов, а в десять мама укладывала его спать.       В тот день, однако, рутина Билли была нарушена. Цепь плохих событий началась с того, что Фред Ларкин обнаружил новое классное место — такой высокий обрыв, что при взгляде с него дух захватывало. В тот день они втроём собирались прыгнуть с обрыва в воду. Волнение обуревало Билли ещё накануне. Он не думал, что разобьётся насмерть. Но что если, что если это будет мучительно больно? Говорят, если шлёпнешься животом об воду, можно расшибиться так, будто упал на асфальт.       Узнать мучительно ли больно прыгать с обрыва или нет, Билли в тот день так и не довелось, ведь он испытал боль намного раньше. Обрыв, о котором, как казалось компании восьмилетних мальчишек, никто не знал, по ночам служил прибежищем старшеклассников во главе с Бутчем Бауэрсом. Накануне те выпивали на узкой песчаной полосе перед обрывом и даже не подумали о том, чтобы убрать за собой стеклянные бутылки. На одну из них, разбившуюся, и наступил голой ногой Билли. Крови было столько, что трое друзей ни на шутку перепугались.       Носового платка ни у кого, конечно же, не было. Сдерживая подступающие слёзы, Билли засунул раненную ногу в новый белый кед. Ткань тут же покраснела, и Билли понял, что сегодня его накажут. Мама могла быть очень весёлой, но также легко могла вспылить. Раньше она постоянно отправляла его под домашний арест, но в последние месяцы перестала это делать. Странно это всё, рассуждали Микки и Фред. Обычно у кого мамы молодые и красивые, так они и самые добрые, и наказывают меньше. Мама Билли была самой молодой и красивой из всех, кого они знали, а наказывала будь здоров, почти как старая грымза миссис Шмидт, которая запирала и переставала кормить свою Герду за малейшую провинность.       Друзья порывались проводить его до дома, но Билли отказался, боясь позора. Кручение педалей велосипеда плохо действовало на порез, и кровь не могла свернуться и всё шла и шла, но по дороге домой Билли обливался в основном слезами. Больно, конечно, было, но намного сильнее была обида на судьбу. Ему так плохо, и он не хотел пачкать новый кед, и с обрыва так и не прыгнул, а сейчас его ещё и накажут. Что за жизнь? Бросив велосипед у дома (всё равно ведь накажут!), Билли зашёл в дом. Маму он не позвал, надеясь сначала прошмыгнуть в ванную и попробовать как-то отмыть обувь. Ногу придётся, конечно, показать, но если сказать, что он был в старых кедах с прошлого года… Билли поднял голову ко второму этажу и навострил уши. Сверху из спальни родителей раздавались какие-то странные звуки, каких он раньше никогда не слышал.       Сначала Билли показалось, что мама плачет. Она и вправду бывало плакала, даже часто, и всегда тайком от него. Но вообще-то звуки были не совсем похожи на плач. Скорее, на крики боли. Билли задрожал. Телефон у них на первом этаже. Господи Иисусе, а вдруг маме плохо, и она не может позвать на помощь? А вдруг она умирает???       Забыв о порезе, Билли рванулся на второй этаж, чувствуя себя если не Бэтменом, то уж хотя бы Робином. Ему было строго-настрого запрещено входить в родительскую спальню, не постучавшись, но в тот момент Билли думал об этом меньше всего. Он толкнул дверь и без предупреждения вторгся туда, где ему явно были не рады.       В восемь лет Билли был мальчиком наивным и во взрослых делах не сведущим. Что тогда увидел, он смог осознать лишь через несколько лет, когда вся история того лета осталась для него тем, что Дэни Пауэлл и уже даже Лорен Фрост назвали бы детской травмой. В тот же момент Билли показалось одно из двух: либо мамочка (раскрасневшаяся, растрёпанная) бесится на кровати с клоуном, либо чудовище хочет сожрать мамочку.       — Билли, что ты тут делаешь? — закричала мама. Её и так огромные зелёные глаза округлились от ужаса. Но Билли смотрел не на маму, а на клоуна. У того тоже были огромные глаза, только оранжевые и выпученные, а ещё гигантские слюнявые челюсти, которые он, жутко зарычав, обратил в сторону помешавшего ему мальчика.       В голове Билли промелькнули воспоминания о подростке-оборотне, которого он видел по телеку. Закричав от ужаса, он захлопнул дверь в родительскую спальню, убежал в свою комнату и укрылся в шкафу, уже не заботясь о том, что его кровь может залить все вещи.       Билли не знал, сумеет ли шкаф спрятать его от монстра, поэтому просто сидел, закрыв глаза, и тихо плакал. Но монстр так и не пришёл за ним. Вместо этого он услышал стук каблучков маминых туфель.       — Билли-Боб, — мамин голос был спокойным, даже ласковым, — ты здесь?       Не показаться тоже означало быть наказанным. Шмыгая носом, Билли вылез из шкафа. Зрелище, наверное, он представлял из себя жуткое, потому что мама снова вскрикнула и прижала руки ко рту.       — Я н-н-н-огу п-п-п-орезал, — дрожащим голосом пояснил Билли и разрыдался в голос. Странное дело, мама его не наказала, а вместо этого сделала то, что делала очень редко — села рядом на корточки и крепко его обняла. Потом осторожно сняла обувь Билли и помогла ему дойти до ванной. Обмыв раненную ногу, из которой до сих пор шла кровь, мама присвистнула:       — М-да, дружище, ну ты и влип. Жить будешь, но надо бы съездить в больницу.       Во двор Билли спустился, наваливаясь на её плечо, и уже тогда он не представлял, как хрупкая двадцатипятилетняя мама выдержала даже часть его веса. На то, что он загубил новые кеды, она внимания не обратила, на валяющийся в неположенном месте велосипед тоже. Клоун больше не появился, и Билли не знал, куда он подевался.       В городской больнице ногу Билли снова обмыли, осмотрели, наложили на рану несколько швов, сказали особо не напрягаться и отпустили их с мамой со словами, что на таком парнишке всё заживёт на раз-два.       Когда они снова оказались в машине, Билли думал, что они вернутся домой. Вместо этого мама сказала:       — Поедем-ка покатаемся, Большой Билл. Нам с тобой надо поговорить там, где нас точно никто не услышит, — и вот об этом «нас никто не услышит» детектив Дэй думал каждый раз, когда натыкался на мысль, что клоун промышляет только в пределах Дерри, ведь мама очень быстро поехала ни куда-то, а именно к выезду из города.       Восьмилетний же Билли, ожидая серьёзный разговор с мамой, мог думать разве что о каком-то экстраордирнарном наказании. Но ничто не предвещало новой беды. В дороге они не разговаривали, но слушали радио с рок-н-роллом — другие мамы начинали вопить от одного упоминания такой музыки. Мама подпевала радио, а осоловевший от обезболивающих Билли любовался солнечными бликами на её рыжих волосах и думал, что наверное ему просто померещилось со страху, что клоун — это монстр, а потом задремал.       Через час они были в Касл-Роке. Небывалые странности продолжались. Мама остановилась перед большой завлекающей яркими вывесками закусочной и вышла из машины, беззаботно крутя на пальце ключи и напевая что-то из Литл Ричарда, словно это у неё были летние каникулы. Будь Билли постарше или поциничнее, он бы подумал, что мама пытается купить его молчание, когда она разрешила ему заказать всё, что захочется, ведь он, бедняжка, так сегодня настрадался. Но Билли ничего не заподозрил и с радостью заказал гору картошки фри и озеро кока колы. Мама попросила завернуть всё с собой.       — Давай устроим пикник, Билли, — сказала она.       Официантка за стойкой была очень уж старая и страшная, с ужасной причёской размером с дом. Живи Билли пятнадцатью годами позднее, он бы обязательно подумал, что она похожа на Джаббу Хатта. Мама потешалась над официанткой. Повернувшись к Билли, она зашептала страшным ворчливым голосом, что у неё в лесу есть пряничный домик, а затем скорчила рожицу, причём зрачок её правого глаза пополз вверх, а второй уехал вниз. Выглядело это довольно зловеще.       — Мама, — вырвалось у Билли, — это тот клоун так тебя научил?       И странная гримаса мигом слетела с лица мамы.       Забрав заказ, они поехали к озеру Касл и сели на том же месте на зелёном берегу, где ровно через двадцать семь лет и три недели в воду зашла Лорен Фрост.       Билли уже совсем разуверился в том, что его накажут. Он редко видел свою маму такой весёлой и расслабленной, хотя нервоз, терзавший её, сколько Билли себя помнил, последние месяцы почему-то отступил. Как оказалось, мама хотела поговорить как раз о чём-то таком, связанном только с ней. И тогда Билли в первый раз показалось, что она говорит с ним почти как со взрослым.       — Билли, ты же знаешь, что мамочке иногда бывает очень грустно? — задумчиво спросила она, и в её ярко-зелёных глазах отражалось ясное небо Касл-Рока.       — Да, я знаю, только я не понимаю, почему, — честно сказал он.       Мама как-то странно усмехнулась и с силой ткнула в кетчуп картошку фри.       — Мне нечего сказать, кроме того, что ты сможешь понять это, только когда вырастешь. Хотя нет. Я надеюсь, что ты вырастешь и все ещё не будешь меня понимать. Я надеюсь, у тебя будет хорошая жизнь, Билли.       — Поэтому ты пригласила клоуна, — неожиданно даже сам для себя сказал, не спросил Билли. — Чтобы тебе стало веселее.       Мама подняла на него ошеломлённый взгляд. Они молча смотрели друг на друга, и Билли внезапно понял, что между ними будто заключается какой-то тайный договор, который подразумевает, что больше они об этом не заговорят. По крайней мере, пока что. Разговора о том, что Билли ничего не должен рассказывать папе, между ними тоже не случилось. Но это было и не нужно.       — Всё верно, — мама медленно облизнула губы. — Мне было очень-очень грустно, поэтому я подумала, что клоун бы меня очень развеселил, ведь он смешной, понимаешь? Он показывал мне разные фокусы, и мы бесились.       Билли был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что как настоящий Санта работает только один день в году, так и клоун не появится, если просто выйти на улицу и крикнуть: «Эй, мне грустно!». Тем не менее, он кивнул.       — Если тебе было весело, это классно, — рассудил Билли, но подумал он другое, ведь хотя он и не понимал, что происходило в спальне, но нутром чувствовал, что это было что-то неправильное, нехорошее. — Я хочу, чтобы тебе почаще было весело, мамочка.       — Так и будет, — словно в противоположность её словам в глазах мамы блеснули слёзы. — Мы ещё повеселимся, Билл. Ну а пока что, — она шмыгнула носом и легко вскочила на ноги, — нам надо придумать, как развеселить тебя, чемпион. Кажется, у нас в багажнике где-то завалялись удочки. Что думаешь, если мы тут тихонько посидим и покараулим рыбку так, чтобы не беспокоить твою ногу? Покажешь мне, как это надо делать? — сердце Билли почто что запело от радости, и лишь намного позднее он понял, что за этим весёлым обращением она так часто скрывала недостаток чувств.       Мама сбегала к машине, а потом действительно сидела рядом с Билли и внимательно смотрела за тем, что он делает, и слушала, как выбирать наживку и закидывать удочку, хотя сама была фермерской девчонкой и всё это и так прекрасно знала. Он же буквально захлёбывался словами, наслаждаясь вниманием, которое так редко получал. Дэй потом часто думал, что Холли могла бы стать очень хорошей матерью, если бы хотела этого, а не совершенно противоположного. Или если бы его рождение не стало бы гибелью всех её планов на жизнь.       Когда у них появился небольшой улов, маме в голову пришла ещё одна идея. Багажник её машины не даром казался Билли какой-то пещерой Алладина, ведь там лежало самое главное мамино сокровище — фотоаппарат. Отловив какого-то парнишку, мама вместе с ним и фотоаппаратом вернулась к берегу. Они встали на фоне озера, мама поддерживала и обнимала балансирующего на здоровой ноге Билли и давала распоряжения фотографу. В свободной руке она держала удочку, а сам Билли не расставался с ведёрком с рыбой, которую они потом выпустили обратно в озеро.       — Улыбнись, Билли, — сказала мама, — ведь сегодня очень славный денёк.       Детектив Дэй не доставал с чердака старый альбом со снимками молодой мамы несколько десятилетий, но, вспомнив о самоубийстве Лорен Фрост и поговорив с Дэни Пауэлл, полез на дальние забытые полки. Озеро Касл. Одно и то же место, но какой контраст: отчаявшаяся покончившая с жизнью Лорен и сияющая юностью мама. Ветхость и потрёпанность чёрно-белой фотографии не могли убить необычную красоту Холли Дэй, и когда детектив смотрел на её улыбку, перед ним расстилалась картина этого давно ушедшего в прошлого летнего дня, и он мог вспомнить, какого цвета на маме были блузка и юбка, каков был вкус картошки фри из той закусочной, и как в тот день пахло от озера Касл.       Тогда, больше полувека назад, Билли Дэй думал, что теперь, когда они так хорошо провели вместе целый день, они с мамой станут ближе друг к другу. Но если мама и становилась с кем-то ближе тем летом, то явно не с ним. Лишь ещё один раз Билли появился дома в будний день между девятью утра и часом дня, и так вышло не по его воле. А в конце лета мама и вовсе уехала из Дерри и вернулась туда только один раз много лет спустя, да и то совсем ненадолго.       Случилась в тот день ещё одна странность. Когда они возвратились в Дерри, Билли до кругов перед глазами смотрел телевизор, а потом лёг спать и на следующее утро проснулся уже с совершенно зажившей ногой. Ни шрама, ни швов — Билли даже не знал, что так бывает. «В больнице же сказали, что мигом заживёт», — ответила на его бурные восторги мама и перестала об этом говорить. Больше повышенной регенерации Уильям Дэй у себя никогда не наблюдал. А ещё он больше никогда в жизни не прикасался к комиксам ужасов.       Детектив Дэй не знал зачем, но он положил фотографию с рыбалки на озере Касл в свой бумажник.