2. Миссис Дэй

      Дэни Пауэлл никак нельзя было назвать дурой, но звёзд с неба она всё же не хватала и была достаточно ограничена, поэтому многого не поняла. Дело было не во внешности, точнее, не только во внешности. Что скрывать, Пеннивайз любил классических красавиц, настоящих женщин. Но копнуть глубже у Дэни мозгов не хватило, и она не поняла, насколько ему было приятно, если их нервы были уже расшатаны, жизни печальны, а воображение восприимчиво. Такой была юная художница Лорен Фрост — девушка, которая якобы из-за него искупалась в озере Касл. Конечно, Пеннивайзу было бы плевать, если бы и из-за него. Но Лорен, которую все считали улыбчивой счастливицей и умницей-красавицей, никогда не была счастлива и думала о таком исходе ещё с того возраста, когда Пеннивайзу было бы приятно её только съесть. Встреча с ним стала для неё лишь последней каплей. И то, возможно, не самой последней: девчонка пошла топиться только после посещения священника, а те ещё как могут усилить чужую истерику. Однажды Пеннивайз пару месяцев побыл священником, и чтобы вспомнить, сколько после этого сожгли ведьм и «ведьм», ему пришлось бы покопаться в памяти.       Но дело было не только в их жизненных обстоятельствах и состоянии нервной системы. Дело было в то, как они были воспитаны, в чём-то, что составляло их суть. Лорен Фрост, Дэни Пауэлл и Милдред Бауэрс (во что было трудно поверить, глядя на опустившихся, из поколения в поколение всё хуже, потомков её брата) были хорошими девочками. Таких девочек легко узнать. Они могут быть не самыми умными от природы, но они всегда самые старательные первые ученицы. Они любимицы и гордость всех своих тетушек и дядюшек, дедушек и бабушек, учительниц и нянюшек. Они встречаются только с подходящими парнями, даже если сердечко замирает при виде неподходящего. Если внутри у таких девочек разворачивается тёмная бездна, они старательно её скрывают, часто даже от самих себя, и продолжают «держать лицо». Если у них появляются какие-то неподходящие желания, они начинают испытывать стыд и чувство вины. Из-за этого они берут часть вины на себя и никому ничего не рассказывают, если с ними случается что-то плохое. Они постоянно заливисто врут сами себе.       Конечно, Дэни Пауэлл была сильно хуже своих предшественниц. Она была менее управляемой, более наглой и болтливой, а ещё была не против сунуть нос не в своё дело. Она уже предпочитала не «надо», а «хочу». Она была намного самостоятельнее его предыдущих девушек. Она не стремилась быть всегда красивой и даже не слишком думала о своей красоте. Её стыд не шёл ни в какое сравнение с тем, что ощущали многие её предшественницы. Это было неприятно, но в принципе ожидаемо. Опыт Дэни был просто смешным, но она всё же была довольно взрослой. Но дело было не только в этом. При каждом пробуждении Пеннивайз видел, как женщины начинали всё больше зарабатывать, свободнее путешествовать, реже выходить замуж и меньше рожать; конечно, это многих раздражало, и с их злостью было так весело играть! Как бы то ни было, Дэни была человеком своего времени, пусть и довольно консервативным. И с ней было не скучно. Сон и так отнимал у Пеннивайза много времени, и он не хотел скучать по пробуждении.       Список требований у него был просто о-го-го, и в иной год Пеннивайз мог вообще не встретить женщину, которая была бы ему интересна. Вот и на тощую рыжую коротышку, которая пришла на представление передвижного цирка, у шатров которого он болтался в тот день, клоун сначала взглянул совсем без интереса. Вообще-то, многие, включая Дэни Пауэлл, потом будут восхищаться ей и называть её самой красивой женщиной в мире. Сама же миссис Дэй даже тогда самоуверенно считала себя прекрасной и могла часами вдумчиво работать над своей красотой, ухаживая за собой, наряжаясь, красясь и рассматривая себя в зеркало. Но увы, жила она в консервативной глубинке, где сильны были другие стандарты, поэтому лишённая форм веснушчатая девушка с такими большими и яркими глазами, что её, а не Пеннивайза, можно было принять за инопланетянина, не могла быть оценена по достоинству. Даже сам клоун, мельком взглянув на миссис Дэй, подумал, что у неё странное лицо, сразу же отвлёкся и продолжил жонглировать на потеху тревоги местных детишек. Он снова обратил внимание на Холли Дэй, лишь когда почувствовал, что кто-то в толпе над ним смеётся.       Если Дэни Пауэлл можно было назвать интересной, Холли Дэй была самой-самой-самой наинтереснейшей женщиной за всю историю Дерри. Он понял это очень скоро.       Узнав, кто над ним смеётся, Пеннивайз, не прекращая жонглировать, принялся выяснять, что она за человек. Оказалось, в цирк Холли, жена Роберта Дэя, пришла не одна — привела своего сына Билли и его лучшего друга Фреда есть сладости и, конечно, смеяться над хищниками и клоунами. Продолжая наблюдать за тем, как Холли дожидается представления, Пеннивайз стал копаться в её жизни (о да, там было в чём покопаться), а затем и вовсе провалился в её разум.       Билли куда-то убежал, а Фред замешкался и остался рядом с Холли. Боб, её муж, говорил ей не кормить лишний раз нищету, и так он у них постоянно остаётся, но Холли купила Фреду большую сахарную вату. Она знала, что значит быть нищей. Ей было вообще наплевать на то, что говорит Боб. Её ни в шестнадцать, ни в двадцать пять нельзя было назвать хорошей девочкой.       Фред получил свою вату, и Холли очень удивилась, когда он, едва успев сказать ей спасибо, слабо вскрикнул и закрыл лицо этой огромной сахарной горой.       — Ты чего, дружочек? — спросила она, нагнувшись к мальчику.       — Там, там… этот клоун, — выдохнул Фред, на краткое мгновение высунулся из своего укрытия, показал на Пеннивайза и тут же юркнул обратно.       Холли посмотрела туда, куда указал Фред, и не увидела ничего страшного. Просто танцующий и жонглирующий клоун в старинном костюме.       — И чего ты боишься? — спросила она.       — Он же страшный! — Фред выдохнул это с таким видом, будто Холли вообще ничего не понимала.       Она ещё раз с сомнением посмотрела на клоуна и снова не увидела ничего страшного. Пеннивайз вызывал тревогу у окружающих, но при желании мог этого не делать. В тот день он этой способностью не пользовался, поэтому малыш Фредди был далеко не единственным сильно обеспокоенным человеком — по цирку уже прошли слухи о том, что канатоходец с чего-то запил, хотя до этого держался пять лет.       — Фред! — воскликнула Холли. — Ну ты чего? Это просто смешной, глупый, игривый клоун. Смотри, какой высоченный, словно на ходулях! А волосы у него прямо как у меня, рыжие. Представь, если бы у меня тоже была такая причёска! — и, не заботясь о будущем беспорядке на своей голове, она схватила свои волосы обеими руками и приподняла их, выпучив глаза. — Похожа?       Фред робко заулыбался, и Холли бросила ещё один хитрый взгляд на клоуна, не замечая, что тот поглядывает на неё в ответ.       — А смотри, какие у него глупые штаны, — продолжила она, обводя рукой вокруг своих бедёр. — И где только их взял? Хочешь такие? Я так очень хочу! Думаешь, мне пойдёт?       Фред покачал головой, уже улыбаясь во весь рот. Его тревога не сошла на нет, но мама Билли могла быть уморительно смешной — жаль, что она редко хотела быть такой, а чаще она хотела наказывать Билли и запирать его дома. Особенно обидно это было, потому что лето в этом году обещали очень тёплое, и друзья уже представляли, как закончат учёбу и целыми днями будут шататься по городу и играть в Пустоши. Но мама Билли могла быть доброй, а потом её могло переклинить за секунду. Её доброта окончится, и их планы будут разрушены.       — Развеселился? — спросила Холли. — Вот и молодец! А теперь пойди найди Билли. Нам уже минут через пятнадцать надо идти занимать места.       Исчезновения детей в тот год ещё только начинались, поэтому ей, да и другим родителям тоже, не приходило в голову держать ребят подле себя, тем более в разгар дня.       Фред убежал, и Холли выдохнула. Ей частенько нравилось беситься с мальчиками, но она прекрасно знала, что день цирка её измотает. Сейчас они взбудоражены и готовы визжать всё представление, а потом они целый вечер будут стоять на ушах, пока она их не уложит, да и то они будут не спать, а шептаться, а Боб будет ворчать, что все ему мешают жить на этом свете.       Поразительно тёплый апрель того года вызывал голод у Пеннивайза и жажду у людей. Купив себе стакан лимонада, Холли скучающим взглядом осмотрела яркие шатры, наряженных в перья лошадей и клетку с тигром и, за неимением лучшего развлечения, продолжила наблюдать за клоуном.       Некоторые несчастливые люди любят цепляться за недостатки окружающих, высмеивая их друг с другом или только в своей голове. Такой была Холли Дэй. Сама вечный объект для шуток из-за своего имени, а бывало и внешности, она находила смешным, если знакомая набирала пару лишних килограммов не из-за беременности, да и из-за беременности тоже. Она еле сдерживала хохот, если кто-то спотыкался и падал; если при этом он падал в грязь, это было вообще клёво. За любым, кто хоть как-то мог заслужить лишь намёк на звание городского сумасшедшего, она наблюдала с удовольствием. Если кто-то начинал встречаться с каким-то страшилищем, она была в полном восторге. Остроумие всегда было свойственно Холли О`Доннелли, но Холли Дэй была просто монстром ехидных шуток, которыми ей было не с кем поделиться — Билли она смешила всё же соответственно его возрасту, к мужу предпочитала и вовсе лишний раз не обращаться. Но в уме Холли была вольна потешаться, как хотела, вот и на клоуна в белом костюме она поглядывала с иронией, находя смешным не его шоу, а его большую голову, рыжие завитые волосы, кружевное жабо и шарообразные штаны.       И Пеннивайз заметил этот пристальный и при этом слегка рассеянный от выпитого за обедом коктейля взгляд зелёных глаз. Мысль о том, что Холли Дэй (ну и имечко, ну как вообще могли сойтись звёзды, чтобы такое получилось) над ним посмеивается, не задела его, потому что ни одна из её шуток не нарушала его представления о себе, а касалась только внешнего вида и повадок выбранного им облика. Но эта мысль и не порадовала Пеннивайза.       Можно было, конечно, её припугнуть и выставить сумасшедшей перед всеми окружающими. Далеко не всегда сдерживаемое остроумие и при этом замкнутость, симпатичный состоятельный муж и модные наряды, внешность, вызывающая ощущение новизны у мужчин и тревогу у женщин — многие жители и особенно жительницы Дерри и так не любили Холли Дэй и были бы рады видеть, как она истошно орёт, убегает от пустоты и отмахивается от воздуха. А можно было запугать её позднее, а пока придумать что-то другое.       Их взгляды встретились, и Пеннивайз подмигнул Холли оранжевым глазом. Она заметила необычный цвет, и всё же он уловил вспышку смущения, не страха. Бреши в обороне этой красивой женщины манили как зелёный сигнал светофора. Поразило же клоуна то, что миссис Дэй оказалась не робкого десятка и снова взглянула на него с дерзкой улыбкой, в которой, впрочем, не было подтекста. Он знал, что это максимум, который сейчас можно получить от миссис Дэй, этой обладательницы одного из самых несчастливых браков в истории Дерри, и причина была не в том, что ей было не плевать на чувства своего дорогого супруга. Он уже понял, что именно её пугает, и смущение шло под ручку с этим страхом.       А клёво бы было, если бы Боб Дэй оказался лютым малым, который прослышал бы про приставания к своей жене, пришёл бы разбираться и сжёг к херам этот цирк… Увы, это всего лишь мечта! Жизненные подвиги Боба Дэя ограничились сексом с избитой шестнадцатилетней школьницей на Мосту поцелуев.       В последний раз бросив кегли так, что они растворились в воздухе, и вызвав удивлённый вздох у своей будущей еды, Пеннивайз подскочил к миссис Дэй и закричал печальным-печальным голосом:       — Ах, мадам, как же вы прекрасны и как же я одинок! Позвольте мне быть рядом с вами, позвольте носить вас на руках, жениться на вас и любить до скончания веков! И до утра, прекрасная мадам!       Вся толпа, среди которой были знакомые миссис Дэй, но ещё не было Билли и Фреда, как по команде уставилась на них, и Пеннивайз почувствовал страх, который буквально салемским пламенем опалил эту полудевственную молодую мать. Он улыбался, понимая, что она чувствует себя героиней того ночного кошмара, когда оказываешься на улице полностью голой, и все на тебя смотрят. В ту минуту на неё действительно смотрели все, но, что было удивительно, она с этим справилась и очень быстро. Клоун увидел, что в глазах миссис Дэй вспыхнул нехороший мстительный и при этом азартный огонёк.       — Ах, да что же это такое! — закричала Холли, трагическим жестом возводя руки к небу. — Чтобы посреди бела дня, на глазах порядочных мужчин и женщин приличной замужней даме предлагали ТАКОЕ! И не стыдно вам, мистер? — Пеннивайз был настолько выше её, что, чтобы взглянуть ему в лицо, ей пришлось задрать голову и даже приподняться на цыпочки.       А потом Холли Дэй сделала нечто и вовсе из ряда вон выходящее.       — Плохой клоун! — воскликнула она и подпрыгнув, ухватила Пеннивайза за ухо, сильно дёрнула его и при этом шепнула. — До утра ты не потянешь, козёл.       Пеннивайз, ошеломлённый и посрамлённый, сделал шаг назад. Ни о каком тайном убийстве прямо сейчас речи уже не было — их видела половина пришедших на представление людей, поэтому если бы он затащил миссис Дэй куда-то за шатры и оторвал бы ей голову, пришлось бы до конца года меньше использовать любимый облик. Но это не значит, что она никак не пострадает в этом году. Слишком бесил его её хитрый прищуренный взгляд.       Люди, которые инстинктивно не боялись Пеннивайза в те минуты, когда он даже не пытался быть приятным, на самом деле не были такой уж редкостью. Что потом с ними происходило в жизни, его не касалось; часто это были люди рисковые, любящие приключения, и происходило с ними что-то не слишком приятное. Но настолько наглых людей, а в особенности женщин, он не встречал уже долгие годы, и ему даже сложно было поверить в то, что его, именно его, только что оттаскала за ухо какая-то чертовски интересная домохозяйка.       Зазывала кликнул всех на представление. Холли на секунду отвлеклась, а когда она повернула голову обратно, клоуна перед ней уже не было. Она сворачивала шею по пути к шатру. Она ждала увидеть его на представлении, но клоун почему-то не участвовал в программе. Не заметила она его и после шоу. Их маленькое выступление показалось ей чертовски занятным, и Холли была бы не против хотя бы спросить, не слишком ли сильно она дёрнула его за ухо.       На следующий день Боб уехал на работу в Бангор, Билли с Фредом пошли в школу, и Холли, как всегда, осталась одна. Количество занятий её было ограничено. Она могла сделать что-то по хозяйству, но никогда особо не надрывалась. Она могла скрасить день успокоительными и коктейлями, но из-за историй, когда кого-то нашли мёртвой с головой в унитазе, старалась этим не злоупотреблять. Она могла провести время в мастерской у единственного человека, которого считала своим другом. Её портной, хоть и разменял уже восьмой десяток, был открыт для всего нового, что можно было увидеть в кино и модных журналах, и шил ей те наряды, с которыми она сама бы не справилась. Говорили они в основном о моде; о личном Холли поговорить было не с кем. Ещё говорили о кино — оба не пропускали ни одной новинки, кроме совсем уж мусора, и по раздельности проводили в «Алладине» так много времени, что злые языки гадали, почему это замужняя женщина и мать позволяет себе столько развлечений. «Алладин» был самым любимым местом Холли на всей земле. Когда-то она так сильно мечтала стать частью мира кино или хотя бы театра, и всё это могло быть так близко, что теперь ей даже не верилось, что всё это было с ней. Её мечты разрушил один удар кулаком в лицо. Но ничего страшного, это было очень давно.       Спровадив всех из дома, Холли сняла постельное бельё, загрузила под завязку стиральную машинку и пошла наверх, где тщательно привела себя в порядок. Она собиралась дождаться окончания стирки, развесить бельё и поехать на утренний сеанс, а затем купить продукты и приготовить обед к возвращению Билли. В кино в тот день она так и не пошла, да и продукты не купила, поэтому всем пришлось довольствоваться полуфабрикатами.       Холли перестала думать о клоуне, как только они вернулись домой, потому что дети, как она и ожидала, после сладостей и цирка чуть ли не по потолку бегали, а Боб недовольно цокал на неё и требовал быть потише. Вспомнила она о нём, только когда повесила на бельевую верёвку последнюю простыню и увидела на ней тень вчерашнего клоуна с его большой головой и гротескной причёской. Вскрикнув, Холли сделала шаг назад и наткнулась спиной на другую мокрую простыню. Она моргнула, и тень исчезла. Отдёрнув простыню, за которой, как ей показалось, стоял клоун, Холли с облегчением улыбнулась. Вот это померещилось! Наверное, на белой гладкой поверхности просто что-то отразилось.       Глупые мысли о почудившейся тени вылетели из головы Холли, когда она поняла, что действовала как полная идиотка. Правильно развешивать бельё надо было так: зайти вглубь двора и, начиная оттуда, постепенно продвигаться к задней двери дома. Она же задумалась о чём-то, сделала всё наоборот, и теперь ей надо пробраться к дому через ряды мокрых полотенец и простыней, которые будут мерзко тереться об её волосы и костюм в стиле Джеки Кеннеди. Чудесно. Морщась и стараясь быть как можно более аккуратной, Холли добралась уже до последней простыни, но до того, как она успела её отодвинуть, на белой поверхности снова появилась тень клоуна. Холли опять моргнула. Тень не исчезла, только подняла руку и помахала ей. Холли зажмурила глаза и потрясла головой. Открыла глаза. Изменений не было.       Стоп, но ведь простыни не достают до земли, значит, если бы клоун стоял за ней, были бы видны его ноги. Забыв, что опаздывала в кино, Холли нагнулась, посмотрела в щель между краем простыни и землёй и увидела только недавно зазеленевшую траву, затем повернула голову. За простынями никого не было и быть не могло.       Страх начал медленно просачиваться в кровь Холли. Она резко подняла голову. Тень не исчезала, только снова ей помахала. Какое-то отражение? Холли осмотрела крышу своего дома и соседского, но на них никто не сидел. Никакого проектора поблизости не было видно. Тень была на месте, и это точно был клоун, тот клоун, над которым она вчера посмеялась, и который как-то узнал, кто она такая и где живёт.       — Выходи! — сказала Холли; её уже трясло, но она старалась, чтобы её голос звучал как можно твёрже. Неа, потрясла головой тень, а затем стала активно показывать куда-то в сторону улицы. Посмотрев туда, Холли увидела, что по воздуху к ней плывёт красный шарик в форме сердечка. Тень сделала хватательное движение руками. Поймав шарик, жена Боба Дэя увидела надпись: «Холли, давай сбежим вдвоём».       Да как он это делает? Какие-то цирковые фокусы?       — Где ты? — спросила Холли у простыни, сознавая, насколько нелепо выглядит этот разговор с театром теней.       Тень развела руками.       — Если будешь меня преследовать, — сказала Холли, — я всё расскажу мужу, и он тебя пристрелит.       — Не расскажешь. Не пристрелит, — внезапно сказала тень и захихикала. Звук словно шёл из простыни, за которой никого не было, и Холли физически ощутила, что ей страшно, безумно страшно. — НЕ РАССКАЖЕШЬ! НЕ ПРИСТРЕЛИТ!       Чтобы выбраться из собственного двора и забежать в дом, ей надо было всего лишь отдёрнуть эту последнюю простыню, и Холли, не думая ни секунды, бросилась вперёд, на тень, ожидая увидеть за простыней заднюю дверь, но вместо этого увидела ещё одну простыню, а затем ещё одну, а потом ещё и ещё. Холли не знала, сколько простыней она отдёрнула и пробежала, крича от ужаса, уже не обращая внимания на состояние своего костюма, прежде чем запуталась в одной из них, сухой и пахнувшей не стиральным порошком, а вчерашним, да и любым цирком. Ноги Холли оторвались от земли, словно её схватил и затащил в паутину огромный паук, но это были всего лишь (ха-ха!) неестественно длинные руки. Она кричала и пыталась вырываться, но клоун продолжал держать её и даже прижал к себе.       — А, приятно знать, что ты умеешь бояться, — шепнул он ей на ухо. — Не люблю психопатов, которым на всё наплевать. Скверная пища.       Про пищу Холли тогда не поняла, но осознала, что клоуну нравится её ужас. Делать ему приятно она точно не хотела, поэтому, собравшись с силами, повернула голову и встретилась лицом к лицу со своим страхом. Только сейчас она задалась вопросом, почему у клоуна светящиеся оранжевые глаза. Очевидно, по той же причине, по которой он смог превратить её маленький дворик в какое-то бесконечное простынное поле. И это выходило за рамки любых цирковых фокусов.       — Что смотришь? Хочешь сказать, что не боишься? — спросил клоун, а затем раскрыл рот, и Холли увидела огромные клыки. Клоун сделал резкое движение головой и оказался в миллиметре от лица Холли, причём челюсти его деформировались и увеличились так, как ни в одном кино не покажут — выглядело это намного реалистичнее и страшнее. Движение было молниеносным, но Холли успела разглядеть, что во рту клоуна был не один ряд острых зубов и даже не три, а намного больше. Она не смогла сдержать визг ужаса, а клоун захихикал, словно всё происходящее было только игрой. Холли пыталась бить по сцапавшим её рукам, но клоун не отпустил её, а наоборот перехватил поудобнее поперёк талии.       — Какая же ты тоненькая и легонькая, — сказал он, голос его был неожиданно мягким и приятным. — И вкусно пахнешь. Твой муж никогда не говорит тебе, насколько тебя приятно держать на руках. Потому что и не держит.       — Ты пришёл отомстить мне за то, что я вчера выставила тебя дураком перед людьми? — дрожащим голосом спросила Холли. Она всё ещё пыталась выскользнуть из объятий клоуна, но в глубине души понимала, что это бесполезно.       — Сначала я, конечно, злился, но затем… Ммм… — протянул клоун, но больше ничего не сказал, только уткнулся носом в шею Холли. Она задрожала, вспомнив бесконечные ряды его зубов, по телу побежали мурашки. — Ты забавная девушка.       — Слушай, если ты хотел со мной познакомиться, — осторожно сказала она, — то ты же сам знаешь, что я вообще-то замужем.       — Ага, ага. Да, — голос клоуна сочился такой иронией, что она поняла — он откуда-то знает о том, что представляет из себя её брак. — И твой муж меня пристрелит, конечно же, из великой любви к тебе, Холли.       — Что ты такое? — спросила она, замирая, думая о клыках и, честно говоря, надеясь сменить тему. — Вампир? Или ты погиб пятьдесят лет назад при взрыве завода?       Клоун поражённо вздохнул и развернул Холли лицом к себе. Она уже не боялась смотреть ему в оранжевые глаза, да и свой взгляд ей девать было больше некуда.       — И это всё? Ни воплей, ни слёз, ни попыток побега?       Не дождёшься, хотелось сказать Холли, но она не хотела провоцировать злодея.       — Это всё только что было. Кроме слёз. Не дождёшься.       Уголки губ клоуна начали опускаться, а оранжевые глаза поголубели. Его лицо менялось, начинало становиться более… приятным? человечным? симпатичным? На самом деле, поняла Холли, клоун довольно молод — если смыть с него грим, то он, наверное, окажется её ровесником. Если, конечно, эта внешность имеет отношение к реальному возрасту и облику этого… кого?       Месяц спустя, зная намного большее, она могла бы сказать самой себе, что только сумасшедшая могла поступить так, но в тот момент Холли, повинуясь порыву, подняла освобождённую руку и, послюнив большой палец, молниеносно провела им по щеке клоуна. Глаза того расширились от изумления. Холли взглянула на свой палец. Он был чистым — ни белых, ни красных следов. На ярко загримированном лице не было никакого грима.       — А ты нахалка, — сказал клоун почти без выражения.       — Так что же ты такое, а?       — Меня зовут Пеннивайз, Танцующий клоун.       — Нет, я имею ввиду… — внезапно Холли вспомнила, во что вчера играли Билли с Фредом, как и все мальчишки кругом просто помешанные на космосе и либо мечтающие стать астронавтами, либо боящиеся инопланетного вторжения. — Ты космический пришелец?       Пеннивайз, Танцующий клоун моргнул.       — А ты веришь в инопланетян, детка? — иронично спросил он.       — Я тебе не детка. Я видела то, что ты умеешь делать такое, что люди не умеют, а это значит, что я либо набралась, либо выпила слишком много таблеток, но я не делала сегодня ни того, ни другого, а это значит что ты, как ни крути, не человек. Ой, — вместо голубых человеческих на Холли взглянули бездонные чёрные глаза на половину клоунского лица. Это выглядело настолько странно, что она, неожиданно для себя, рассмеялась.       — Если мы о чём-то не знаем, не значит, что этого не существует. Да ты агностик, детка, — сказал клоун и замолчал, словно задумался о чём-то.       Холли замерла, не зная, что ей делать. В мозгу у неё вертелась мерзкая, пугающая мысль, что клоун сейчас закончит размышлять и начнёт что-то делать, а судя по тому, как он держит её за талию, прижимая к себе, хочет он того же, что и человеческие мужчины. Внезапно у неё возникло стойкое желание сказать что-то неуместное, язвительное и способное только разозлить напавшего, в голове завертелась фраза: «Послушай, если ты хочешь меня изнасиловать, то начинай уже, пока Билли не пришёл из школы». Но ещё до того, как у Холли хватило ума произнести это, Пеннивайз (ну хоть не только у неё имечко так себе) вышел из оцепенения, вернул себе оранжевые глаза и заговорил. Его голос звучал более издевательски, чем у Холли даже в те дни, когда она вела себя наиболее противно.       — Не важно, кто я, — Пеннивайз, легко встряхнул её, словно непослушного котёнка. — Главное, что ты Холли. Холли Дэй. А ранее Холли О`Доннелли, сегодня девственница, а завтра мамаша. И, детка, я должен сказать, что уже твои имена и твоя убогая интимная жизнь кричат, что ты самая большая неудачница во всём Дерри. И ты вправду думаешь, что я собираюсь тебя насиловать? Ну нет, — неожиданно аккуратно он поставил Холли на землю, — Такого с тебя уже и так хватит на десять жизней вперёд, — и клоун презрительно скривился и демонстративно отряхнул свои ладони в белых перчатках, словно, держа Холли, он мог их испачкать.       Полоса препятствий из простыней исчезла. Оказалось, что всё это время они стояли у задней двери её дома. Не посмотрев больше на Холли, Пеннивайз направился к улице, но его жгучий взгляд и последние слова, произвели на неё эффект красной тряпки, и она не могла просто дать ему уйти.       — Постой, мать твою! — крикнула Холли и бросилась за клоуном. — О чём это ты говоришь? Никто меня не насиловал!       Ровно ноль внимания к её словам. Эта инопланетная или какая-то там поганая тварь с чего-то вбила себе в голову какую-то откровенную чушь про неё, Холли, миссис Роберт Дэй, и теперь молча уходит, преисполненная уверенности в своей выдумке!       — СТОЙ! — рявкнула Холли и схватила Пеннивайза за локоть. Тот резко развернулся к ней. На его лице была улыбка восторга. От того, что она так легко заглотила наживку, позже поняла Холли.       — Правда никто? ПРАВДА-ПРАВДА НИКТО? — спросил клоун, уголки его губ неестественно поползли вверх, и лицо Холли прошибло болью как от удара кулаком, хотя она точно видела, что Пеннивайз не поднимал на неё руку. Боль была такая… знакомая. Такая же как в ту ночь, когда…       Как в ту ночь, когда Боб сделал ей Билли.       — Ну какая же ты убогая, — голос Пеннивайза стал резким и грубым. — Комплексов больше, чем в шестнадцать. Так банально и неинтересно, — и клоун исчез так же внезапно, как и появился, и в тот же момент боль оставила лицо Холли.       Конечно же, она сразу бросилась в дом и подбежала к зеркалу. Её волосы растрепались, костюм измялся, по лицу текли злые слёзы, но никаких синяков, никаких следов удара. Пеннивайз, кем бы он ни был, просто дал ей снова почувствовать кое-что из её прошлого.       Весь тот день прошёл в расстройстве, но Боб Дэй ничего не знал о терзаниях жены, а даже если бы и знал, то вряд ли бы они его заинтересовали, поэтому ночью он захотел с ней переспать. Конечно же, он надел презерватив — сколько бы они не стоили и как бы не тяжело было их достать, без этого Холли подняла бы крик, если бы муж хотя бы до неё дотронулся, одного ребёнка ей было более чем достаточно. Лежа на спине и глядя в потолок, чувствуя только то, что в ней что-то неприятно ходит, Холли не переживала ничего, кроме омерзения, усилившегося от мысли, что, по-видимому, клоун знал и о таких её ночах. Ни разу за много лет ей не понравилось ничего из того, что с ней делал Боб, и он это понимал и поэтому приставал к жене довольно редко, да и то она не всегда шла ему навстречу. И всё же Боб был её мужем, поэтому Холли казалось, что хотя бы иногда, но она должна это перетерпеть. По крайней мере, в перерывах между его секретаршами.       В любом случае, когда всё закончилось, она испытала облегчение. Сон никак к ней не шёл, поэтому Холли, накинув халат, спустилась на первый этаж, включила телевизор, уставилась на экран профилактики, выключила телевизор, села на диван и погрузилась в раздумья. Паскудный клоун знал очень многое о её жизни — и узнать ему о таком было не от кого. Интересно как, может клоун умеет читать мысли, как умеет менять реальность, или что-то такое? Она же не успела сказать, что думает, будто он её изнасилует, но он это знал. Холли само удивляло, с каким безразличием она приняла знание о том, что рядом с ней живёт какая-то сверхъестественная тварь — скоро ей покажется это захватывающим, но пока что она чувствовала печаль и страх от того, что Пеннивайз, Танцующий клоун решил прицепиться именно к ней, миссис Дэй. И что он знал, что всё началось с того, как отец разбил ей лицо.       Хотя, если вдуматься, всё началось немного раньше, когда шестнадцатилетняя Холли О`Доннелли улыбнулась в школьной столовой Питеру Присту. Сделала она это, движимая исключительно дружескими чувствами, ведь Пит помог ей кое-как написать контрольную работу по физике, которую Холли не понимала и не хотела понимать. Но Ирме Мюллер, имевшей виды на Питера, так не показалось, тем более, что той весной Холли впервые стала популярна. Прекрасно знающая, что представляет из себя семья мнимой соперницы, Ирма, поборов брезгливость от соприкосновения с долбанутыми нищими, направилась на ферму О`Доннелли и нашла там отца Холли.       А рассказала она ему вот о чём. В том семестре школьный театральный кружок ставил «Ромео и Джульетту», и нелюдимая плохо одетая девочка со странным лицом, поборов стеснение и страх быть высмеянной, пришла на прослушивание и неожиданно для всех получила главную роль. Так вся школа узнала, что Холли О`Доннелли, оказывается, артистичная, яркая, весёлая и вообще-то классная. А ещё необыкновенно талантливая — мисс Коулсон, руководительница театральной студии, была в восторге от того, какой редкий бриллиант к ней попал. Она буквально не могла поверить в то, что весь опыт её ученицы состоял в том, что та тайком смотрела любые фильмы, до которых могла дорваться, пыталась запомнить сценки, а потом репетировала их перед зеркалом и при этом импровизировала. На премьеру мисс Коулсон пригласила представителей колледжей. Учительница была первым существом в жизни Холли, которое посчитало, что она чего-то стоит. Второго ей пришлось дожидаться ещё почти десять лет.       Той весной школа впервые стала для Холли местом, куда хочется возвращаться, но, чтобы участвовать в спектакле, ей приходилось много лгать. Семья Холли была такова, что рядом с ними последние Бауэрсы, Бутч и Генри, показались бы гуманистами, богачами и гениями. Чтобы увильнуть от работы на ферме и получить время на репетиции, Холли пришлось соврать, что она посещает кружок по изучению Библии. Ирма Мюллер, наслышанная о характере и религиозных пристрастиях мистера О`Доннелли и его четырёх сыновей, сделала правильное предположение, что о «Ромео и Джульетте» те не знают.       Услышав о том, чем тайком занимается его дочь, Патрик О`Доннелли пришёл в ярость. Запрыгнув в свою колымагу, он поспешил к школе, ворвался туда, нашёл театральную студию и, громко грозя побить мисс Коулсон, на глазах у всех за волосы стащил свою дочь со сцены прямо во время генеральной репетиции. Христианские чувства не помешали ему разбить Холли нос, назвать её шлюхой и затолкать в машину.       Прошли годы, Холли старалась не думать об этом вечере. Но, честное слово, вспоминая об нём после разбередивших раны слов клоуна, она думала, что лучше бы машина отца в тот день не ломалась бы прямо посреди города и не подарила бы ей возможности выскочить на улицу. Мистер О`Доннелли гнался за ней, но Холли была очень молоденькой, быстрой и лёгкой, поэтому она сумела оторваться от него и спрятаться на Пустоши.       Вылезая из-под кустов, она поняла, что на ней всё ещё платье Джульетты, один рукав которого был наполовину оторван. И если это можно было исправить, то её лицо явно не заживёт к послезавтрашнему спектаклю; зеркала поблизости не было, но Холли чувствовала, что вокруг разбитого носа наливаются кровью два фингала. Да и не позволит отец ей выступить. Посидев на берегу реки и поплакав, Холли, не зная, что ей теперь делать и боясь долго оставаться на одном месте, побрела по Пустоши.       Если бы она знала, что ждёт её у того костра, она прошла бы мимо, но в тот момент потребность в физическом тепле и человеческом присутствии пересилила всё, да и не была Холли научена таким правилам безопасности, как девочки поколения Дэни Пауэлл. А ещё она знала тех парней.       — Ого, Джульетта! — сказал ей Боб Дэй. — А ты чего тут делаешь?       Вообще-то двадцатитрёхлетний Боб Дэй был староват для того, чтобы болтаться с той компанией старшеклассников, в которой его встретила Холли. Но мать послала Боба поискать его младшего брата, который совсем уже отбился от рук. Боб же, найдя братца в компании жарящихся сосисок, пива и сигарет, решил не тащить того домой за ухо, а тоже, как в старые-добрые, зависнуть на Пустоши. Боб уже видел Холли, потому что приходил на репетиции, чтобы поржать над своей младшей сестрой, которая играла кормилицу Джульетты. Он даже проявлял к Холли внимание, из-за чего ей было неловко, и она не хотела видеть его на репетициях и просила мисс Коулсон его выставить.       Но в тот вечер всё было по-другому. Холли выпила пива и выкурила пару сигарет с ребятами. Она уже понимала, что всё её мечты рухнули, в ней вскипела ярость, и ей захотелось сделать что-то небывалое, вызывающее и безумное, чего она никогда раньше не делала. Боб вызвался проводить её до дома. Холли не знала, может ли она туда вернуться. Брат Боба и остальные старшеклассники заулюлюкали.       Всё, что произошло позднее, она начала сама. Да, сама. «Ага, ага. Да», — почти услышала она насмешливый голос Пеннивайза, который планировал не ограничиться воспоминанием об ударе в лицо и сильнее погрузить Холли в её прошлое, но понял, что она может окончательно сломаться и уже насовсем уйти в себя, а отдавать дичь в психушку Джунипер Хилл, не надкусив её, он не собирался.       В тот вечер Холли и Боб поднялись на Мост поцелуев, где стояла его машина.       — Мы же на Мосту поцелуев, — сказала Холли и впилась в губы Боба, а потом она затащила… нет, он затащил её в свою машину.       И в шестнадцать, и в двадцать пять Холли в теории знала о том, что секс — это очень приятно. В фривольных дешёвых книжках, которые миссис Дэй читала тайком от мужа, удовольствие получали не только мужчины, но и женщины. Да и в жизни такое точно бывало — всё же эти книжки вызывали у Холли незнакомое чувство, которое явно было неудовлетворённым желанием. У неё были и более весомые доказательства — в шестьдесят втором году одна из их соседок ждала уже пятого ребёнка, потому что они с мужем не могли оторваться друг от друга после, о господи, пятнадцати лет брака.       Но с ней ничего такого не случалось. Возможно, думала миссис Дэй, замирая от ужаса, дело в ней, в какой-то её неправильной физиологии. Тогда в машине она испытала чудовищную боль. Нижнюю юбку Джульетты пришлось выбросить с моста, потому что она была вся в крови. Те боль и потрясение даже сгладили тот ужас, который Холли испытала, когда вернулась домой. В школу её больше не пускали до конца года, да и синяки, количество которых сильно увеличилось, прошли только в середине лета, а в следующем учебном году она уже не могла вернуться, потому что лежания в горячей ванной, прыжки с лестницы и жевание каких-то вроде как вредных трав не помогли, и Холли была очевидно беременна от Боба Дэя, и её родители об этом знали и спешно выпихнули её замуж.       Вообще-то Боб не хотел жениться на Холли точно также, как она не хотела выходить за него замуж. Но Клинт Бауэрс, шеф полиции, был большим другом мистера О`Доннелли и его давним товарищем по Легиону белой благопристойности. Поэтому, несмотря на то, что Дэи были богаче и влиятельнее, Бауэрс даже не почесался, когда Патрик и его четыре сына, злобных коротконогих ирландца, заявились к родителям Боба, чтобы пригрозить всеми доступными им карами вроде ломания рук и ног и обсудить вопросик о позоре их девочки.       Потеряв свою мечту, а потом поняв, что она беременна и не сумев ничего с этим поделать, Холли начала опускать руки; реальность начала от неё ускользать. Выяснив, что родители знают, выслушав их оры и ощутив оплеухи, а затем узнав, что она выходит за Боба Дэя, Холли впала в такой ступор, будто увидела мёртвые огни, и даже Пеннивайз не решился напомнить ей об этом чувстве. Всё дальнейшее происходило будто бы без её участия. Она просила только об одном, чтобы ей хотя бы разрешили не зваться идиотским именем Холли Дэй; все четверо родителей сочли это недопустимым. Роды были таким ужасающим событием, что остались для Холли худшими днями в жизни, сравнимыми разве что с вечером генеральной репетиции «Ромео и Джульетты». Её худосочный недоразвитый организм не умер только благодаря чуду, а скорее благодаря тому, что его тащила с того света команда лучших бангорских врачей. Их слаженная работа вызвала некое неудовольствие старшей миссис Дэй, матери Боба, которая не отказалась бы от внука, но отказалась бы от малолетней и явно полусумасшедшей вечно молчащей и только вращающей огромными глазами невестки.       Со временем Холли, миссис Роберт Дэй, встала на ноги и относительно пришла в себя. Она стала красавицей-домохозяйкой при успешном симпатичном муже, чья карьера шла в гору. Билли (кто вообще назвал его Билли? Она никогда не выбрала бы такое имя) рос милым, здоровым и добрым мальчиком. Но можно ли было сказать, что всё наладилось? Со своей семьёй она порвала окончательно и бесповоротно и даже не здоровалась, когда встречала кого-то из них в городе, потому что могла себе это позволить, потому что была теперь миссис Дэй из большого дома с бриллиантом на пальце, да и её новой семье не сдались родственники, которые могли бы разве что мыть полы в их доме. К Билли Холли относилась с прохладцей, хотя всегда пыталась это скрыть и честно, честно пыталась не выливать на него свою неудовлетворённость всем вокруг, но всё равно по малейшему поводу запирала дома и иногда била, потому что её дома всегда били, и она бывало просто не могла вовремя остановить свою руку. С Бобом они были чужими людьми, которых объединяло воспитание сына и минимальное общение о быте, а ещё то, что он не контролировал то, что Холли делает целыми днями и куда ходит, но контролировал то, как она живёт. Школу он закончить ей не мешал — она сделала это без посещений уже в двадцать два, когда Билли подрос, а её одноклассницы уже прощались с колледжами; видя мисс Коулсон, Холли всегда делала вид, что смотрит в другую сторону, и пожалела об этом, когда в шестидесятом учительницу сбил грузовик во время поездки в Ладлоу. Но дальше ни-ни — Боб считал, что учение будет отнимать у его жены, женщины впечатлительной, увлекающейся и нервной, слишком много времени и сил. Холли же, которая всегда считала, что быть умным — это быть зубастым, уметь язвительно подшутить и сказать злые вещи, начала понимать, что ей становится этого недостаточно, и её ума хватает для того, чтобы развеселить и восхитить начальника Боба во время ужина, но не достаёт, чтобы сложить хоть какое-то весомое интересное суждение. Она и думать не хотела, чем будет заниматься, когда ей будет тридцать пять, её красота начнёт увядать, а Билли уедет в колледж. Она знала, что в какой-то момент Бобу придёт в голову, что у них должен быть ещё один ребёнок, и понимала, что и во второй раз беременность станет для неё свершившимся фактом.       Проведя весь день в беспокойстве и всю ночь в раздумьях, Холли и думать забыла о грёбанных простынях и вспомнила о них, только когда они висели на улице уже больше суток. Пару часов она боялась и сомневалась, и Пеннивайз посмеивался над злобными взглядами, которые она кидала в свой двор. В конце концов, рассудив, что клоун очевидно может появляться везде, где ему будет угодно, Холли вышла на улицу. Простыни жутко пересохли, но, собрав их и никого не встретив, она почувствовала, что её настроение стало чуть лучше. Холли расслабилась и провела какое-то время в блаженной надежде, что её оставили в покое. «Пусть найдёт себе подружку со своей планеты», — подумала она и улыбнулась. Но оказалось, что расслабляться было рано — сердце Холли подпрыгнуло, когда она увидела, что посреди её гостиной висит ещё один красный воздушный шарик. «Обнимать тебя было лучшим, что со мной случалось за долгое время», — сообщала надпись. Холли нахмурилась. Вчера он облил её грязью, разбудил воспоминания, от которых она бежала, сделал вид, что она стала ему противна, а теперь пишет такие вещи. Её охватила досада.       Самым странным было то, что в какой-то момент объятия зубастого клоуна действительно были для Холли приятнее, чем любое из прикосновений мужа. Почему? Боб был вот настолько ей неприятен? Или так получилось потому, что ещё позавчера, в цирке, Холли с Пеннивайзом поймали какое-то общее настроение?       Да и какого чёрта она должна быть ему противна? Она молодая, очень красивая и холёная женщина, и это ещё не говоря о том, насколько она весёлая, остроумная и артистичная! Обнять её — удача для мужчины и действительно лучшее, что с ним могло бы случиться за долгое время! После объятий с ней клоун должен был не отряхивать руки, а перестать их мыть на месяц, раздражённо подумала Холли.       Сбегав в комнату Билли, Холли принесла оттуда чёрный фломастер. Долго не думая, написала под запиской клоуна: «Луна. Приём?» — подошла к окну и выпустила шарик, который улетел так стремительно, словно она отправила письмо голубем.       — Приём, — раздался знакомый голос с её дивана.       — Значит, в покое ты меня не оставишь? — нахмурилась Холли.       — Это ты меня звала, — возразил клоун, развалившись на её диване. — Но я тоже хотел тебя видеть, детка, хотя ты и очень логично мыслишь.       Холли сама не знала, зачем она вызвала клоуна. Ей совершенно не нужна была информация, как именно он всё узнаёт, хотя это и было интересно. Надо было просто проигнорировать тот шарик, лопнуть его к чёртовой матери.       — Так значит, ты умеешь читать мысли? — церемонно спросила она.       — Мысли, чувства, воспоминания, мечты, тайные желания… — протянул Пеннивайз, весело косясь на неё оранжевым глазом. — И много чего ещё. Я могу разобрать человеческий мозг на атомы миллионов передуманных им за жизнь мыслей.       — Это клёво, — сказала Холли не только потому, что не знала, что сказать, но и потому, что это действительно было клёво. Какой же простор для развлечений дают такие способности! — Только тебе, наверное, скучно живётся, ведь ты уже всё обо всех знаешь, поэтому тебе не надо никого узнавать, — клоун промолчал. — Убери, пожалуйста, ноги с моего дивана.       К её удивлению, клоун послушался и действительно поставил ноги на ковёр. На самом деле Пеннивайз уже чувствовал свою победу, но в этой победе его удивляло всё. Он привык, что люди шли по определённому сценарию; Холли же шла мимо.       — Я знаю о тебе даже то, чего ты сама о себе не знаешь, Холли Дэй, — сказал он.       — Лгать тебе нет смысла? — спросила Холли, и он покачал головой. — Тогда вот. Что бы ты там не разобрал, я хочу, чтобы ты знал, что я не какая-то там слабачка, и я всё равно живу хорошо. У меня дом, вот, сын, прислуга…       — Будет снова, когда Боб сменит гнев на милость.       — Эээ… да! И я ни в чём вообще не нуждаюсь, и я не жертва обстоятельств, по крайней мере, я такой себя не считаю…        — Считаешь, не считаешь. А почему тебя так заботит моё мнение? — перебил Пеннивайз.       — Я… — Холли задохнулась. Она совершенно не знала, что ответить. — Ты, козёл, наговорил вчера мне гадостей, и я…       — Ты, ты, — передразнил Пеннивайз. — Сама позвала меня, сама не знаешь, зачем, да, детка? — он встал с дивана и подошёл к Холли. Он был таким высоким, что у неё дух захватывало. — Давай лучше проверим, действительно ли тебе приятнее мои объятия, чем прикосновения твоего мужа. Только занавесочку задёрнем, — занавески в гостиной действительно задёрнулись сами по себе. — К тебе в окно собирается заглянуть стадо свиней.       — Соня, соседская дочка?       — Ага.       — Что ей нужно?       — Собирается на свиданку с Фрэнком Каспбрэком, хочет напроситься в няни на вечер, чтобы одолжить у тебя что-то симпатичное.       — Да ладно! — начала возмущаться Холли. — Какая свиданка, ей же лет тринадцать! Так вот чего она не в школе! Да она всё равно в мою одежду не влезет! Погоди-ка… так вот куда пропала моя золотая подвеска с сердечком! Я думала, я сама её куда-то закинула! — она уже ринулась к входной двери, собираясь прижать девчонку, но Пеннивайз, смеясь, удержал её за локоть.       — Погоди. Она всё вернёт. Но, если хочешь, подвеска в верхнем ящике стола рядом с фото Элвиса.       — Эээ... спасибо тебе, что ли. Вот из таких дряней потом получаются самые святоши! — Холли пригрозила окну кулаком.       — Именно. Кстати, у Сони начались внезапные проблемы с дыханием, так что не обижай больную. Скоро пройдёт, ну а пока…       — Ну а пока? — спросила Холли. Воздух вокруг них застыл и разогрелся в тот момент, когда клоун подхватил её на руки, словно жену, которую переносят через порог нового дома. Даже если Холли могла бы солгать Пеннивайзу, она не стала бы этого делать.       — Это приятнее, да, — прошептала она, а уже через секунду он целовал её, и она целовала его в ответ, и в этот раз Холли даже положа руку на сердце не смогла бы сказать, кто сделал первый шаг. Она знала только то, что ей приятно обнимать его за шею и трогать так насмешившее её кружевное жабо.       — Стой, — сказала она, отстранившись. — Никогда не смей называть меня убогой, слышишь?       Он только кивнул, а затем продолжил целовать её, и чувства Холли во много раз превысили те, которые она испытывала при чтении непристойных книг. Она сменила положение и теперь сама висела на клоуне, обнимая его руками за шею и ногами за талию, пока он держал её на руках. Она не хотела отрываться от Пеннивайза, но, когда он положил её на диван и лёг сверху, всё же беспокойно завозилась. Холли было страшно, как не было в первый раз, и не только потому, что она на самом деле боялась узнать, всегда ли это неприятно или нет.       — Подожди-ка, — сказала она, — мне нужно подняться наверх, взять кое-что.       Клоун удивлённо уставился на неё и заморгал оранжевыми глазами.       — Холли, мы разные биологические виды, — он приподнялся, нависнув над ней, его губы задрожали от сдерживаемого смеха. — Ты понимаешь, что это значит?       — Я… Нет, — сказала Холли, потому что в её голове уже не было места связным мыслям. — А… Да. Это значит, что я не могу от тебя забеременеть! — она так обрадовалась, что обхватила Пеннивайза руками, прижала к себе и уже не остановилась бы, если бы не хлопок входной двери.       — Мама, МАМА! — услышала она и рефлекторно оттолкнула клоуна, надеясь, что Билли (какого чёрта он не в школе?) не побежит в гостиную. — Мамочка!       — Уходи! — в отчаянии шепнула она Пеннивайзу, скатываясь с дивана. Усмехнувшись, клоун растворился в воздухе. Вот сучёныш, подумала Холли, он же наверняка знал, что Билли идёт домой, просто решил пощекотать ей нервы.       Поправляя юбку, она выскочила из гостиной. Билли стоял у входной двери, выглядел он крайне удручённым.       — Меня вырвало, — сказал он, — и меня отправили домой.       — Ох, бедный, — Холли было действительно жаль, что Билли стало плохо, но, чёрт побери, она не отказалась, чтобы это случилось хотя бы на полчаса попозже. Она не знала, что он такого съел, и её самочувствие тоже было странным. Желание, которое она испытывала, стало превращаться в сосущую боль, и Холли хотелось присесть, согнуться и подождать, пока это пройдёт.       — Мам, ты чего? — аккуратно спросил Билли.       — Я? — Холли поняла, что её трусики остались на диване, и пока они не найдутся, ей даже не сесть, ведь тогда она перепачкает юбку так, что её даже будет стыдно сдать в чистку.       — Ты какая-то… запыхавшаяся. Как после физкультуры, — сказал Билли, и то, что он почти её раскусил, что даже он в восемь лет уже видит что-то подозрительное и следит, вызвало в ней такую вспышку раздражения, что Холли закусила губу и левой рукой схватила себя за дернувшуюся правую.       — Ну ты чего, приятель! — воскликнула она вместо этого дрожащим голосом. — Я и физкультура? Быстрее на нас нападут марсиане!       Она забирала у Билли рюкзак, снимала с него лёгкую куртку, вела его на кухню, чтобы приготовить крепкий чёрный чай и при этом продолжала болтать какую-то чушь о том, что даже если марсиане прилетят, они не оторвут её от телека и не заставят заниматься физкультурой, нет-нет, даже самый главный марсианин не заставит.       Билли больше не рвало, но Холли отвела его наверх в комнату и, движимая чувством вины, решила устроить великолепное развлечение. «Уже второе за три дня! — потом скажет Боб — И вы даже не делали уроки». Зато они поучаствовали в величайшей битве, какая только происходила в мире. В игре были задействованы все: не только солдатики, но и мягкие игрушки в роли генералов, конструкторы и подушки с одеялами как укрепления, а также сами Холли и Билли в роли главнокомандующих армий; главнокомандующая Холли шутила лучше, но всё же позволила главнокомандующему Билли разбить её армию в пух и в прах и сдалась в плен. Её настроение было чудесным в тот день. Она убедилась в том, что все эти годы это не с ней было что-то не так, что она вполне себе нормальная женщина. Даже Боб Дэй заметил разницу, только обратил на неё мало внимания. За ужином жена мечтательно смотрела куда-то в стену и что-то напевала. Впрочем, за Холли и раньше водились странности, и Боб отнёс их к влиянию очередного мюзикла; Холли никогда особо не нравились мюзиклы.       На следующий день Холли думала, что Пеннивайз вернётся, как только она останется одна дома, и была готова к этому моменту. Она ни капли не сомневалась в том, что он не обиделся из-за того, что вчера она его оттолкнула. Однако прошёл целый час, как Билли ушёл в школу, а клоуна так и не было, поэтому обиделась уже сама Холли.       — Ну и пожалуйста, — прошипела она и, дико злясь на всех, включая саму себя, схватила сумочку, громко хлопнула входной дверью и отправилась в кинотеатр. Но сосредоточиться на фильме не получилось, и полчаса спустя Холли поняла, что можно уже и уходить, ведь она совершенно пропустила начало и уже не поймёт ни сюжет, ни персонажей. Да и за продуктами надо бы, наконец, съездить. Она встала бы уже через долю секунды, но у её уха раздался голос:       — Привет.       Холли скосила глаза.       — Привет, — прошептала она. — Зачем пришёл?        — Увидеть тебя, — губы клоуна скользнули по её уху и направились вниз по шее.       — Что ты делаешь? — прошипела Холли.       — Шшшш… Меня видишь только ты.       На самом деле в среду на утреннем сеансе было не так много людей, а на своём ряду Холли и вовсе сидела одна, и всё же она беспокойно огляделась по сторонам.       — Тебе же понравилось то, что мы начали вчера, — его рука легла ей на колено и поползла выше. Холли вцепилась в подлокотники кресла.       «Пожалуйста, прекрати! — мысленно взмолилась она. — Вокруг же люди!». Ей уже казалось, что от неё пахнет возбуждением и одновременно страхом быть застуканной, и этот запах может чувствовать весь зал, включая даже героев фильма. Кроме того, интересно, как это смотрится со стороны, когда тебя целует в губы невидимый мужчина? Она выглядит как поражённая инсультом или вроде того?       — Разве тебе не наплевать на всех? — спросил клоун, и на какой-то момент Холли действительно удалось забыть о том, что она в «Алладине». Ощущения, которые дарило ей собственное тело, были такими новыми и даже более яркими, чем вчера дома. Впрочем, до такого они вчера дома и не доходили. Глаза Холли широко раскрылись, и она едва успела закусить свой палец, чтобы не ахнуть на весь зал. Клоун слишком заигрался, и его губы ушли куда-то не туда — раньше она о таком только читала, Боб в жизни бы не стал такого делать, ну и, хвала небесам, ответных действий от неё не требовал.       Холли осторожно постучала клоуна, который устроился между её ног, по плечу. Она уже даже старалась держать собственные руки на виду, чтобы никто в зале не подумал, что она занимается чем-то не тем, а он решил устроить такое!       — Хватит, пожалуйста, — прошептала она, но клоун даже не собирался прекращать. Он прервался лишь на секунду, чтобы ответить:       — Я хочу съесть тебя всю, детка.       У Холли даже мысли не мелькнуло о жутких челюстях, но она слишком громко вскрикнула: «Не надо!» — от ужаса, что всё так и продолжится здесь, во время фильма, который вроде как не был хоррором и кричать на который «Не надо!» было лишним. Люди на соседних рядах принялись озираться, ища, кто там шумит.       — Ну уж нет, хватит с меня! — шикнула Холли, перекинула ногу через спину клоуна, чтобы высвободиться, схватила сумочку и, одергивая юбку и прижимая её к ногам, бегом засеменила к выходу из зала. Её лицо горело, и она бросилась в туалет, у дверей которого столкнулась с дочкой кинооператора Хэнка Грогана.       — Миссис Дэй! Вы чего?       — Ронни! — даже в своём состоянии Холли вдруг заметила, что глаза девочки расширены от ужаса. — Это я тебя так напугала?       — Нет, не вы, просто там… там… — Ронни беспомощно указала пальцем в сторону кабинки. — А, не важно. У вас помада на лице, миссис Дэй.       Холли вспыхнула, словно в словах этой девочки был неприличный намёк. А может и был? Может, дети видят всё, только никогда не подают вида? Может, Билли вчера понял больше, чем сказал? Видела ли она сама всё в детстве и просто молчала? Холли не помнила, что когда-то была ребёнком.       — Спасибо, как раз иду её поправить, — сказала она. — Пока, Ронни.       Холли забыла о девочке, как только осталась одна. «Что я делаю? — спросила она, глядя на себя в зеркало, намочила холодной водой руку и приложила её к горящему лбу. Крылья её носа покраснели, словно оттуда собиралась хлынуть кровь. — Честно говоря, то, чего мне по-настоящему хочется». Холли привела себя в порядок, даже снова накрасила губы, что, как оказалось, было совершенно лишним, и вышла в коридор. Там её уже ждал прислонившийся к стене Пеннивайз.       — Вам, девочкам, лишь бы в туалете сплетничать, — беззаботно сказал клоун и хотел добавить что-то ещё, но миссис Дэй, всё же разок оглядевшись по сторонам, подошла к нему и, притянув к себе за шею, поцеловала.       — Ты можешь перенести нас домой? — спросила она, прижимая Пеннивайза к стене, что с их разницей в росте могло выглядеть комично.       — Нет. Только себя.       — Тогда подожди меня у меня.       Клоун моментально исчез, а Холли бросилась к своей машине и, борясь с диким желанием превысить скорость, гнать так, чтобы сшибать телефоны-автоматы и почтовые ящики, поехала домой. Она чувствовала себя такой живой, она чувствовала себя самым живым человеком на свете.       Холли была уже на Мосту поцелуев, когда снова услышала неожиданное «Привет!». Она вскрикнула и выронила руль, но, как и стоило ожидать, машина, нарушая все законы физики, не упала с моста, а просто застыла на месте.       — Это дико неудобно! — воскликнула Холли, прижимая руку к груди. — Ты хотя бы предупреждай, когда собираешься так появиться, господи, я чуть не умерла от страха!       — Да, да, да, — ответил клоун и притянул её к себе.       — Затемни окна, — сказала Холли, полулёжа на его коленях. В машине появился приятный полумрак, так контрастирующий с почти что летним ясным днём. — Знаешь, ты потрясающее создание.       — Скажи ещё раз.       — Ты потрясающее самовлюблённое создание.       — Как и ты, — ответил Пеннивайз, нагнулся и поцеловал её.       Так началось лучшее лето в жизни Холли Дэй.