море волнуется [Авантюрин/Агнесса]

      Бросай монетку; выпадет орёл — будешь жить; выпадет решка — пробудишь лихо.       Какавача — незадачливый утопленник, счастливый невезунчик, любимчик всех богов и богинь бед и неудач. Решил, раз жизнь не мила и больше некому одаривать его лаской, можно и сгинуть — в море, что всегда чаровало его, звало к себе, обещало убаюкать на волнах, как матери баюкат детей в люльках. Обещало — сирены споют ему столько колыбельных, что вовек больше не откроет глаз, не будет больше ни боли, ни скорби, ни разочарования, лишь блаженный покой.       А его спасли. Спасли-спасли-спасли. Вернули на скалистый берег, позволили вновь обжечь лёгкие воздухом, посмотреть на заходящее за горизонт солнце не сквозь водную толщу. И было то в высшей мере наградой ему, и было то в высшей мере наказанием ему. Не умереть, не достичь покоя — оставалось либо покориться, либо покорить.       И он, будучи ещё дитём невинным и не видевшим, на что сам способен, жался под взглядом, что был холоднее алых льдов, тушевался, не знал, куда деваться, куда бежать. Таких ли, как она, в легендах морских зовут чудищами? Хвост да чешуя, когти да бездна вместо глаз — всё при ней.       И красота дьявольская — тоже.       Его невольная спасительница была не человеком. Был ли прок бежать? Были ли причины бояться?       Какавача, обласканный морской солью, отвергнутый счастьем, отыскал утешение в её хладных руках. Он стоял перед ней на коленях, дрожащий и промокший до нитки, и прятал слёзы в её объятиях. Она не отвергала его, как море, но и не принимала — лишь смиренно дожидалась, пока уймётся, как моряки ждут окончание шторма. Дождалась, пока отстранится, и утёрла ему последние слёзы, отчего-то не убрав когтей от него сразу.       — С глазами, как у тебя, дитя, лишь беду и можно увидеть.       — Тогда забери их.       Она посмотрела на него с праздным интересом. Едва ли один несчастный ребёнок мог развеять её многовековую тоску, но был он искренен в своём желании, и этим подкупил её тогда, не имея в кармане ни гроша.       Она не согласилась, но и не отвергла предложение, лишь предложила своё:       — Решим всё по-людски. Подбрось её. Коли выиграешь — дарую тебе то, о чём попросишь. Коли проиграешь — заберу с собой.       И протянула ему монетку с морского дна, затёртую временем, но сумеющую исполнить своё предназначение, если её примут. И Какавача её принял.       — С собой — это куда?       — В море, в коралловый дворец.       Какавача задумался, отвёл взгляд. Проследил за блестящим силуэтом чешуйчатого хвоста, уходящего в морские глубины — не видать было ни конца хвоста, ни края моря. Тоска и отчаяние сменились смирением и постепенно зарождающейся в нём упрямости.       — Кто ты?       — Во все времена люди звали меня по-разному — и морским дьяволом, и богом. Но одно остаётся неизменным — мне принадлежит море, ибо я его сотворила       Он заговорил с готовностью:       — Забери меня с собой.       Она вновь потянула к нему руку, и её пальцы, холодные и по-паучьи длинные, обожгли его щёку лаской.       — Коралловый дворец станет тебе клеткой, а море никогда не примет тебя, как своего сына, и коли я выполню своё слово — никогда не стать тебе счастливым.       — Тогда я заставлю море покориться мне.       — Таково твоё истинное желание?       — Да. Пусть будет так.       И подбросил монетку.       И было так.       Бросай монетку; выпадет орёл — будешь жить; выпадет решка — стать тебе главной страстью того, кому страх не ведом.       Не было больше ни ребёнка, ни Какавачи — стал он Авантюрином, капитаном корабля, где драгоценностей было невиданное множество — весь остальной белый свет завидовал. Тот, что желал сгинуть, никем не признанный, сумел покорить море и стать ожившей легендой, утратив всё живое, всё людское, что было в нём — всё забрало море взамен на кротость.       Авантюрин возвращался к ней из раза в раз, одаривая несметными дарами; клубникой из тёплых земель, не видевших северных льдов, драгоценным жемчугом, что переливался, точно сделаны из чешуи её, но самое главное — награждал своей улыбкой, предвещающей лишь беду и раздор.       Привозил он ей рубины под тон её глазам; привозил ей шелка под тон её волос. Попросила бы — привёз ей целый мир, будучи щедрее, чем должен быть благодарный ребёнок; будучи наглее, чем положено благодарному человеку. Но она ничего не просила, а он всё равно привозил.       Брал её за руку — не боялся уже ни когтей, ни бездны, — и сам надевал ей золотые кольца, сам дарил перезвон браслетов на запястьях. И улыбался — ни один дьявол, ни один искуситель не мог улыбаться так, как он, человек, которому небом было предначертано страдать, но свои страдания он обернулся златом.       — Проси, чего желаешь в этот раз.       В тот раз он не спешил с ответом, словно упивался тянущимся моментом, упивался холодом её чешуи и кожи. И в тот миг ей показалось, что он переступит черту, к которой подошёл слишком близко, и была она права.       — Забери мою душу и одари меня бессмертием.       — Ты…       — Я не пожалею. Выполни мою просьбу, как и всегда.       И подбросил монетку.       И было так.       Бросай монетку; выпадет орёл — будешь жить; выпадет решка — навсегда останешься в плену медовых уст.       Она никогда не смотрела, как он подбрасывает монетку — знала, знала, что всегда будет везти ему, уже-не-бедному-ребёнку, уже-чудовищу, но продолжала развязывать ему руки, продолжала потакать, давала право сыграть с ней и забрать очередную награду за своё проклятие.       Сама спасла себе на беду, ей же было и расплачиваться за это.       Вертел он золотую монету меж пальцев, поцелованных морем, и точно знал, чего попросит в последний раз.       — Чего ты желаешь на этот раз?       — Тебя.       И было так.