и смех и грех [Авантюрин/Агнесса]

      Так бывает; кажется, что вся жизнь — большой куш, сорванный у дилера-судьбы, а после оказывается, что пока радовался — ободрали до нитки. Моргнул — всё у него было, моргнул ещё раз — и оказался в больнице.       В полной темноте.       У медсестры, что захаживала к нему чаще остальных и общалась охотнее других, был приятный, глубокий тембр. По-матерински успокаивающий. Какавача представлял себе её как воплощение образа всеобщей матери. Нечто абстрактное, но утешающее. Как она выглядела на самом деле, он уже никогда не узнает.       Она ему рассказала всё, пока меняла бинты и помогала с едой. Что он единственный выживший в той аварии, в которую попал — счастливчик! Остальные скончались на месте. А он всего лишь отделался потерей зрения.       Ну, ничего уже не поделаешь, да, Какавача?       Ничего нельзя было поделать и с тем, что он был совсем беспомощный. Ему старались помочь, дать веру в лучшее, научить ориентироваться и без зрения, но всё казалось бессмысленным и бесполезным.       Нельзя спасти того, кто не хочет, чтобы его спасали.       Одна мысль, что его выпишут и вернут в дом, где он будет наедине с четырьмя стенами и тихим тиканьем часов, была губительной. У него никого не осталось. Никого не было. Думал, что смирился с этим, но вновь ощутил то отчаяние, что захлестнуло его несколько лет назад, когда он потерял сестру — последнюю частичку своей разрушенной семьи.       Очаровательная медсестра рассказала ему про не менее очаровательную общину, в которой сама же и состояла. Рассказывала и рассказывала, что основа их идеологии — помогать нуждающимся, спасать отчаявшихся, дарить надежду потерянным людям, чтобы каждый из живущих мог обрести истинную радость в жизни. Рассказывала и рассказывала про их новый проект, посвящённый помощи в реабилитации людей, потерявших зрение, и они с радостью помогут и ему, если он согласится впустить в свою жизнь духовного наставника, что научит его не видеть, но ощущать мир духовно, а заодно — уверовать в их учения и преисполниться радостью от тех испытаний, что насылает на него Бог.       Какавача не был уверен, что то, что делала медсестра, было законным, но думать об этом не хотелось. Ему, на самом деле, было уже всё равно — могли делать что угодно с ним, хоть обнести всю его квартиру. Он этого — ха-ха — не увидит всё равно.       Потому и согласился.       Потому через несколько дней к нему прислали его духовную наставницу, что должна была помочь воспрянуть ему духом и начать по-новому узнавать мир сквозь призму просветления.       Проблема была в том, что его духовную наставницу звали Агнесса и, кажется, ей было плевать на мир ещё больше, чем ему самому.

***

      — Ты ещё здесь?       Тишина ласкает слух. Вдалеке, за пределами комнаты, да настолько привычно, что почти уже не слышно, мерно тикают часы. Где-то в этом пространстве существует Агнесса. Какавача задаёт вопрос в пустоту, но подозревает, что Агнесса действительно всё ещё находится у него. По договору, она обязана находиться у него установленное количество времени, и свои обязанности она выполняет, пусть и создаёт ощущение, что в квартире поселился призрак. Ответ звучит ближе, чем он предполагал:       — Да.       Какавача откидывает голову на спинку кресла. Мягкая обивка обволакивает. Всю жизнь суетился и влипал в неприятности, а теперь влипнул так, что уже не извернётся; только и остаётся, что пытаться не свихнуться со скуки. И говорить со стеной.       С Агнессой, вернее.       — Ты веришь в Бога?       Какаваче интересно, как такая, как она, может выглядеть.       Голос у неё тихий, всегда ровный — просить её почитать ему всё равно, что включить синтез речи, и даже самая слезливая история звучит от неё бездушно и безразлично. Как и тихий, уклончивый ответ:       — Я верю в неизбежность зла в жизни каждого из живущих.       — Приму это как «да». Звучит как одно из учений вашей сек… общины.       На провокацию она не поддаётся, вновь стихая. Ходит и передвигается по квартире так неслышно, что совершенно не удаётся уловить тот момент, когда она выходит или заходит в комнату. Проводить время с ней нервирует даже больше, чем быть одному. Сектанты явно где-то просчитались, раз решили, что кто-то вроде неё сможет переманить его на их сторону.       Какавача на пробу просит:       — Расскажи что-нибудь забавное.       К Агнессе, как к человеку, у Какавачи нет никаких вопросов. Она спокойная и вежливая в меру своих возможностей. Терпеливо начала учить его читать Брайль и пользоваться телефоном заново. Выполняет его маленькие прихоти, будь то просьба заварить чай или сходить в магазин за чем-нибудь. Своеобразная собака-поводырь с расширенным списком команд.       Но единственное, на что она не способна, это разговоры. Вместо выполнения просьбы она предлагает:       — Я могу упросить поменяться с моим братом. Он… сговорчивее, чем я. И нравится людям больше. Все прихожане любят его. Возможно, он понравится и тебе.       Какавача знает Агния условно — познакомились по нелепому стечению обстоятельств. Сам напросился на прогулку, а Агнесса и не стала спорить, послушно согласилась сопровождать его.       И по-те-ря-ла. Плохая собака-поводырь, плохая.       Задумалась. Отвлеклась. Не уследила. Или как ещё она оправдывалась перед начальством? Какавачу волновало это мало. Он просидел неопределённое количество времени в парке, наслаждаясь ощущением, что жизнь вот она — где-то рядом, не прошла мимо ещё. А потом нашёл его именно Агний, которому Агнесса и позвонила в первую очередь. Бесконечно извинялся, извинялся, извинялся… И звучал так же, как Агнесса, только на несколько тонов ниже. Спокойно, ровно, но вместо безразличия в голосе сквозила мягкость, сердобольность, словно желал он не только прощения, но и утешения для всех людей в мире.       Агнесса ни слова не сказала тогда.       Порой Какаваче начинает казаться, что он её выдумал со скуки. Если так — у него убогая фантазия.       — Как вы вообще оказались в этой общине?       — Родились.       Какавача хотел сказать ещё что-то, но сходу растерял все слова. Ожидал, почему-то, многого, но не этого. Этот момент был бы идеальным для рекламной интеграцией со слезливой историей, как община помогла ей найти своё место в жизни, и ему тоже помогут, но она ответила… правду. От неожиданной искренности стало ещё хуже, чем от молчания. Какавача, раскуроченный и беззащитный, не хочет искренности.       — Агний старше или младше?       — Мы близнецы, но он родился первым.       Ничего осмысленнее, чем бездумное «ясно», Какавача из себя выдавить так и не смог. В голове — перекати-поле, а на языке лишь бездумные вопросы:       — Что насчёт твоей внешности? Ещё немного, и я начну воспринимать тебя, как умную колонку.       Тишина, разбавленная тиканьем часов, затянулась куда больше, чем Какавача рассчитывал. Возможно, для калеки он был слишком наглым и болтливым, но он совершенно ничего не может с собой поделать. Агнессу, которую от умной колонки отличает лишь возможность заваривать чай, слишком весело дразнить. Возможно, хоть какую-то радость в жизни ему всё-таки умудрились подарить.       — …я не уверена, что отвечать на подобные слова.       Её голос послышался куда ближе, чем до этого; Какавача машинально повернул голову и сходу почувствовал себя дураком.       — Даже если я опишу тебе свою внешность, едва ли для тебя это будет значить хоть что-то. Для людей, потерявших зрение, тактильные ощущения становятся важнее визуальных. Подобно тому, как они начинают читать с помощью шрифта Брайля, они так же составляют своё мнение о внешности других людей посредством тактильного изучения.       Какавача умолк на мгновение, обрабатывая информацию, как плохой, зависший компьютер:       — Это завуалированное приглашение потрогать тебя или что?       Агнесса умолкла тоже. То, что Какавача не имеет возможности увидеть её озадаченное лицо, действительно упущение.       — В твоей интерпретации это звучит хуже, чем предполагалось. Но я лишь произнесла общеизвестные факты.       — Да или нет?       Агнесса вновь помедлила с ответом:       — Скорее да, чем нет.       Какавача не мог ничего с собой поделать и рассмеялся.       — Господи, ты действительно нечто.       Кажется, он рано или поздно действительно вступит в их сомнительную секту — просто смеха ради.