мутные воды [Фаенон/Октавия]

      Однажды в деревню пришёл мор, голод и холод. Через пару лет пришёл и Фаенон. Укутанный в дорожный плащ, в котором обошёл не одну деревню да посёлок, обласканный и излюбленный солнцем, поселился в обветшалом доме со скошенной крышей без жалоб и упрёков. Тяжелое, грозой налитое небо было свидетелем — желал он не благ и богатств, а жизни простой, чтобы забыть обо всём, что следовало за ним по пятам, подгоняло идти быстрее, дальше, дальше — от родины, от всего того, что делало его — самим собой.       И всегда, точно зачарованный, бродил кругами — нагонял собственную тень, нагонял самого себя, отринутого, и начинал всё заново.       Бабки в деревне смотрели на него хмуро, но показывали, какой забор починить, какую крышу подлатать, какого быка забить. Обошлись как кошки с чужим, подброшенным котёнком — принюхивались долго, брать не хотели, но прикормили. Из жалости ли, из сострадания — всё одно. Своим не сумел стать, но отыскал приют.       Лес вокруг — густой, плотный, точно частокол. В самом сердце деревни — озеро, что никому не давало покоя. Фаенон каждое утро бросал взгляд в сторону спокойной глади, что никто не решался тревожить годами. Старые рыбаки и те обходили стороной — не решались и удочку забросить, не ведая, что выловят оттуда. Фаенон и сам не проверял — выуживал не рыбу из озера, а сплетни из бабок.       — Все беды отчего? — скрипящим голосом причитала старуха, пока чистила картошку. — От лиха, что спит в нашем озере — это тебе любой скажет.       Фаенон затапливал печь, следил за огнём, вслушивался в треск дров, что сам же утром рубил. Обронил невзначай:       — И что же это за лихо такое?       — Поди разбери, — угрюмо хмыкнула старуха, — говорят, девку одну в этом самом озере утопил её мужик. Прямо в канун свадьбы! С тех пор и беснуется. Зазывает, а потом утаскивает на дно всех, чтоб одной не оставаться.       — Часто такое случается?       — Чаще, чем хотелось бы, сынок.       Когда Фаенон пришёл в деревню, застал семью, оплакивающую пропавшую — странную Октавию, что ушла и не возвратилась. Мать не решалась ни к озеру пойти, ни позвать дочь по имени — боялась, что лихо услышит и откликнется, возвратится в коже дочки, и никто не заметит подмены.       Нельзя кличить ни лихо, ни тех, кого лихо забрало.       Фаенон лиха не звал — лихо звало его. Манило блеском луны, зазывало нежной прохладой. Стоило только сгуститься сумеркам, скрыть его тёмной вуалью от остальных, и взгляда от озера было не отвести.       Там было что-то, что ждало его.       — А что будет, если чужак пойдёт к озеру?       Старуха посмотрела на него исподлобья, покачала головой. Возможно, пожалела, что за порог пустила; возможно, пожалела, что он уродился таким дурачьём.       — Не ходи к нему, да не буди лиха. Наша Октавия, дурная совсем, сходила разок, прям перед свадьбой своей — так мы её больше и не видели. Уж неделя прошла, а от неё ни слуха, ни духа. Ослушаешься — так и познакомишься с ней. На том свете.       — Может, она просто в лесу заблудилась? А вы её схоронили уже.       — Так слепая она, как котёнок новорожденный. Поначалу пытались искать, а потом смирились — не лихо, так волки загрызли. Вечно с ней проблемы были, всегда знали, что быстро сгинет.       Фаенон смолк. Преследуемый бедой по пятам, не знал, что говорит — стали они неразлучными, извечными попутчиками, и страх вместе с горечью оставили их наедине. Не осталось в нём ни скорби, ни слов утешения. Потому обходил стороной безутешный дом. Потому единственный раз, когда не помог — во время поисков Октавии.       Не знал бы, что делать, найди он её.       Мёртвую ли. Живую ли. Не было бы уже всё равно?       Старуха смолкла вместе с ним. Накормила сытным обедом и отпустила — до сумерек успел сходить в лес, набрал свежих ягод, поделился с ребятнёй. С его больших рук брали угощение и слушали с упоением — не байки про озеро, но рассказы о краях далёких, незнакомых совершенно. Каждую ягоду принимали, каждое слово ловили, и на него самого вешались — на руки просились, почувствовать себя большими и сильными, как Фаенон. Сам Фаенон понемногу вспоминал, как смеяться, и каждую прихоть исполнял — не впервой ему было быть любимцем всех стариков детей бед.       Озеро продолжало звать его, когда уши забивались детским восторгом; стоял Фаенон спиной к озеру, и холод гладил его по загривку, трепал волосы, и шептал тихо:       всё равно       придёшь       ко мне.

***

      Фаенон порой вспоминал: палящее солнце, раскалённый камень, пот — второй кожей облепил. Пушистые колосья щекотали распаренную зноем кожу, но работы — непочатый край. Мог сбежать в тень, спрятаться от дел и солнца, но не хотел — чувствовал себя на своём месте, пока занимал руки работой, пусть даже к вечеру оставалась сил щепотка всего. Достаточно, чтобы сумел добрести до реки; заходил в воду, мочил уставшие ноги.       Кирена юркала под руку, хватала за запястья, и тянула за собой — дальше, дальше, чего в грязи топтаться? Зазывала: давай, иди ко мне! Фаенон захоти — и с места не сдвинули бы, но он не хотел. Поддавался из раза в раз, хохотал вместе с ней. Резвились, как дети, и ими же были тогда; уставали к вечеру, прятались в тень деревьев, как под одеяло, трава была им периной, пока они устраивались под боком друг у друга. Кирена перебирала его волосы, теплые пальцы касались затылка, и в её тихом голосе звучала улыбка:       Какую историю рассказать тебе сегодня?       Фаенон порой во снах видел: глухая ночь, слепая луна, немое озеро. Вода расходилась белоснежной рябью — длинный подол платья тянулся следом за утопленницей, что медленно шагала вглубь.       Тростник был свидетелем, болотный мох был извечной, неподъёмной короной. Оборачивалась через плечо, смотрела на него взглядом мутным, пока платье расплывалось ржавыми разводами, и звала:       приходи ко мне       глухая ночь, слепая луна, немое озеро,              сплету тебе жемчужное ожерелье       никто не слышал, никто не видел, никто не рассказал       каждая сияющая жемчужина — сказка       что на самом деле случилось в канун той свадьбы, что уже никогда не будет сыграна              сплету крепко, никуда от меня не сбежишь.       Фаенон просыпался, и долго всматривался в косой потолок. Слышал, как протекает дырявая крыша. Чувствовал, как холодом тянуло от окна — того, что выходило на озеро. Вставал и гнал себя — работать, занимать руки, услуживать другим. Латал крышу, вспахивал поле, играл с ребятнёй. Смотрел в сторону безутешной семьи, но обходил стороной — собственное лихо придумал и уверовал.       Но в каждой страшной сказке всегда была своя правда.              Кирена рассказывала ему:       жил-был мальчик, что стал причиной бед всех, кого он знал…       — Ну а как там? На твоей родине?              Соседский мальчишка смотрел на него широкими глазами — вытаращился, как на чудо, лишь бы не пропустить ни единого волшебного мига. Фаенон сдавленно засмеялся, наконец-то дотянувшись до самого спелого и красивого яблока — глаз намётан.       — Везде солнце и золото.       — Так богато жили?       — Да нет, обычно жили. Под золотом я имел в виду пшеницу. Она везде у нас росла. Кажется, поля были больше, чем сама деревня.       — Ну вот, — мальчишка расстроился, опустил голову.       Фаенон потрепал его по густым волосам, отдал яблоко — детей всегда любил, а те отвечали взаимностью, прощали неумелое сочинительство чудес. Кирена умела рассказывать сказки настоящие, нежные; Кирены не стало, а Фаенон лишь учился прятать истину меж сказок и былин.       — Смотри… — Фаенон подхватил мальца, усадил к себе на колено, — давай я тебе лучше сказку про дракона расскажу.       — И смелого героя?       — И смелого героя!       и никогда       никогда       никогда       про того, кто привёл в свою деревню Смерть.

***

      В ночи он всё отчетливее слышал шёпот       иди       зазывающий, ласковый, нежный       ко мне       так когда-то звали его дома, домой, к семье, родным, близким       послушай сказку одну       никто более не в силах звать так       или тридцать три       а всё равно отозвался, вышел за порог, шагнул в ночь.       расскажу — все мои.       Луна, слепая да равнодушная, была свидетельницей — не было в Фаеноне ни страха, ни сомнений. Ночь обняла его плечи, холод забрался под лёгкую рубаху, небрежно накинутую на горячее тело, пощекотал мурашками, но не сумел овладеть, не сумел сбить с пути. Фаенон прошёл по заросшей тропе до самого озера, босые ноги утонули в липком иле, и трава у берега припала к земле, как влажные штанины — к крепким икрам. Озеро — всё равно что пустая глазница, объятая деревьями-ресницами; влага вылилась за берега-века, стоило Фаенону растревожить покой. Озеро неприветливо и холодно; зайти по колено — как в горящий костёр шагнуть, жглось одинаково. Фаенон позволил воде обхватить его за торс, прижаться к нему испуганным дитём, найти утешение в его тепле,       пришёл       но сам Фаенон так и не нашёл утешения       ко мне       ни в одном доме       пришёл       ни в одной деревне       взамен расскажу тебе       ни в одном человеке.       о том, что похоронено в этих водах.       Объятия воды сменились когтями. Схватили за запястья, но тщетно — высвободился так, что остались лишь кровавые борозды на память. Напоил мутные воды своей кровью, и сам удивился, что та — красная, людская.       А глаза в иле — бездонные, чёрные.       Глухая ночь, слепая луна, немое озеро — не выдадут, не расскажут, если вдруг кого потопят. Сохранят секрет на троих, схоронят.       Фаенон сам потянулся к бездне, но отпрянул. Растревожил покой, вернулся к берегу да обернулся — даже если больше не взывали к нему, знали, что нигде не сумеет найти покой.       Ведь увидел, как вместе с болотной тиной с неё слезало чужое лицо, натянутое на обглоданный мальками череп; лунный свет вместе с водой стекал по вывернутому наизнанку хребту, по когтям, по острым рогам.       Вся была острой — лишний взгляд бросил бы, и вспорол грудину; коли не посмотрел — сама вгрызлась острыми клыками, нашла дорогу к сердцу, давно пустующему, тоскующему — по счастью, по боли, по тому, что делало его человеком.       Смотрел, как когти натягивали жемчужное ожерелье, как жемчуг сдавливал облезлую шею. Тонкая леска лопнула, жемчуг сбежал — в ил, в воду, смешался с галькой,       лови скорей — как лягушек в детстве       оглянулась через костлявое плечо — уронила корону из мха, смыла ржавчину,       или тебе больше не по нраву эта история?       ухмыльнулась — или полумесяц в отражении заблестел?       будь по твоему — расскажу иную.

***

      — Чудо-то какое!       Бабки хлопотали вокруг найдёнки, глазам своим слабым не веря. Хватали за бледные руки, обтирали мозолистыми ладонями впалые щёки, и бесконечно причитали: Октавия, Октавия, наша чудная Октавия вернулась.       Вернулась, взаправду вернулась. Слепая, юродивая Октавия.       Или то, что от неё осталось — кости, пересчитанные взглядом позвонки; нарощенное мясо — чужое.       Клыки, когти.       Рога.       Успела упрятать.       Октавия слепа и юродива, но это — слишком даже для неё.       Слепая, юродивая и мёртвая Октавия, чьи кости обросли болотной тиной и чешуей мёртвых рыб.       Фаенон слышал, видел и молчал.       Как ему позволили ускользнуть ночью, так и он — позволил людям обмануться.       Горюющая семья выставила своё счастье на всю деревню, всем на зависть — не могли нарадоваться, не могли налюбоваться вновь обретённой дочерью. Жених — и тот от радости сказал, что свадьбе быть, обязательно быть. Обнимал, точно не желал больше отпускать, и шептал глупости, пока Октавия       слепая, юродивая Октавия       всё время косилась в бок. Безошибочно находила Фаенона, теряла интерес к остальным, но всё ей прощали, всё спускали с рук. Даже когда от собственной семьи сбежала и спрятанными когтями скрежетала по дверям, царапающейся кошкой просилась в дом — Фаенон не мог не впустить, пусть знал, что пригревает, ласкает своим одобрением лихо.       Шаг её был лёгок для мертвеца; играюче перекатывалась с пятки на носок, словно в такт беспокойным волнам, что когда-то схоронили Октавию, которую заменила собою, вытеснила, заползла под кожу, под мясо, глубже, глубже — въелась так, что не вывести ни молитвами, ни мольбой.       не утопленная невеста — та, что на дно всех невест утянула, забрала себе, укрыла любовно галькой,       — Ты ведь любишь сказки? Я их много знаю — больше, чем жемчуга соберёшь со всех морей.       не смелый герой — тот, кто погубил каждый дом, каждую деревню, куда пришёл, приведя за собой несчастье.       — Не уверен, что сумею расплатиться за такую доброту.       Полумесяц заблестел в отражении — или она ухмыльнулась?       — Уверена, что мы договоримся.