Глава 3

Утро в древнем зале наступало странно. Здесь не было привычного рассвета: ни солнечных лучей, ни шума ветра за окном. Лишь кристаллы в стенах, свет которых то разгорался, то угасал, создавая иллюзию времени. Гермиона открыла глаза и сразу почувствовала холод каменного пола под спиной. Она села, натянула мантию и заметила Малфоя. Он сидел на большом валуне, чертя палочкой узоры прямо на полу. Выглядел он неожиданно сосредоточенным — пока не поднял глаза и не улыбнулся той своей фирменной ухмылкой. — Доброе утро, святоша. Ты храпела. — Я не храплю, — возмутилась она. — Все храпят, — невозмутимо ответил он. — Но у тебя это было особенно мило. Гермиона закатила глаза. — Лучше бы ты занялся поиском выхода. — Я и занимаюсь, — сказал он и указал на рисунок. — Видишь? Я копирую символы со стены. Она прищурилась. И действительно: линии напоминали фрагмент барельефа. — Но здесь ошибка, — заметила она, присев рядом. — Вот здесь должна быть ещё одна точка. Она провела пальцем — и их общий рисунок вспыхнул золотым светом. Каменные стены дрогнули, а кристаллы в стенах засветились ярче. Малфой моргнул, потом медленно усмехнулся. — Ну что ж, поздравляю. Мы разбудили камни. Теперь они тоже будут жаловаться на меня. Гермиона проигнорировала его шутку. Внутри у неё всё дрожало от предвкушения: они нашли ключ. Дальнейшие часы прошли в работе. Гермиона изучала руны, соединяла линии, чертила схемы на пергаменте. Малфой держал свет, спорил, подсказывал, иногда нарочно делал всё наоборот. — Так, если соединить эти символы… — задумчиво произнесла Гермиона. — Браво, — перебил он. — Ты умеешь соединять точки. Может, займёшься детскими раскрасками? — Ты мешаешь. — Я вдохновляю, — возразил он. Несмотря на перепалки, они продвинулись вперёд. Гермиона не могла не признать: у Малфоя был острый глаз и хорошая память. Он замечал симметрии, которые она сама могла упустить. — Смотри, — он ткнул палочкой в линию. — Здесь повторяется узор, как отражение. Она удивлённо посмотрела на него. — Ты действительно обратил на это внимание? — Удивлена? — он изобразил обиду. — Иногда я делаю больше, чем просто выгляжу красиво. Гермиона стиснула зубы, но уголок губ предательски дёрнулся. Когда они одновременно коснулись разных символов, зал содрогнулся. Барельеф засветился ярким светом, и стены исчезли.

Гермиона В одно мгновение своды древнего зала исчезли — и Гермиона очутилась посреди поля боя. Воздух был густым от дыма, запаха гари и железа. Земля под ногами была усыпана обломками кирпича и обугленными страницами книг. Сквозь рев огня доносились крики — знакомые и чужие, сотканные из страха. Хогвартс стоял в руинах. Башни были разорваны, окна сияли пустотой, и где-то вдали рушилась стена. Гермиона чувствовала, как сердце в груди стучит так громко, что заглушает заклинания вокруг. Она бежала вперёд, и вдруг перед ней рухнул Рон. Его рыжие волосы были залиты кровью, лицо мертвенно-бледное, глаза — широко открытые, но пустые. Гермиона вскрикнула, упала рядом, схватила его за руку. — Нет! Нет, Рон! — её голос сорвался. Она вытянула палочку, но заклинание «Эпискеи» лишь рассеялось в воздухе. Магия не подчинялась. Следующее заклинание тоже не сработало. Паника захлестнула её, и в этот момент позади раздался безумный, режущий слух смех. — Ах, девочка, — голос Беллатрисы звучал так близко, что у Гермионы по спине пробежали мурашки. — Сколько ещё друзей ты потеряешь, прежде чем останешься одна? Гермиона повернулась, и мир перед глазами будто исказился. Беллатриса шагала к ней по полю трупов, а за её спиной вставали другие — лица павших, знакомые и страшные. Все они смотрели на Гермиону осуждающе, холодно. Слёзы застилали глаза. Она снова подняла палочку, но руки дрожали. — Нет… — её голос сорвался в шёпот. — Грейнджер! — голос прозвучал резко, громче всего, что окружало её. — Это иллюзия! Очнись! Она обернулась — и увидела его. Малфой. Он стоял посреди кошмара, не колеблясь, и смотрел прямо на неё. Его пальцы вцепились в её плечо, сжимая больно, но реально. — Это не они. Это не реально, — его голос звучал твёрдо, почти приказом. — Ты слышишь меня? Это твой страх, не больше. Мир начал дрожать, пламя погасло, смех Беллатрисы растворился. Рон исчез, словно его никогда не было. Гермиона судорожно вдохнула, ощущая, как грудь рвётся от боли. Она закрыла глаза — и кошмар рассеялся.

Драко Зал снова дрогнул — и мир вокруг исказился. Для Гермионы стены оставались прежними, но Драко уже не видел древних кристаллов. Он оказался в длинном коридоре Малфой Мэнора. Узкие окна пропускали серый свет, мраморные плиты под ногами холодили, а воздух был пропитан таким знакомым запахом — смесью пыли, воска и страха. Перед ним стоял Люциус. Такой же, каким он помнил его в детстве: спина прямая, палочка в руке, глаза холодные, словно два обледеневших ножа. — Ты позоришь наш род, — сказал он ровным голосом. — Вместо того чтобы восстановить честь семьи, ты таскаешься с грязнокровками, выполняешь приказы Министерства, как дешёвый слуга. Ты ничтожество. Эти слова обрушились на него с такой силой, будто выбили воздух из лёгких. Драко слышал их тысячи раз. В детстве, в юности, во время войны — всегда. В них было всё: приговор, разочарование, презрение. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но это не помогало. «Он прав. Я предатель. Я спасаюсь, играя в добродетель, но в их глазах я всегда останусь трусом. Даже Грейнджер знает это». В груди кольнуло. В памяти вспыхнули сцены: как он стоял в Запретном лесу, когда Тёмный Лорд приказывал; как метался по коридорам Хогвартса, не в силах выбрать сторону; как мать закрывала его собой, потому что он был слишком слаб, чтобы защитить её. «Я слаб. Я ничто. Я всегда был ничем». Люциус шагнул ближе, его мантия шелестела о камень. — Ты никогда не сможешь изменить то, что ты есть. Ты — мой сын. И всегда будешь моей тенью. Внутри что-то оборвалось. Он хотел поверить. Хотел сдаться — потому что это было легче, чем бороться. Сдаться в объятия иллюзии, раствориться в привычной роли разочарования. Но тогда раздался другой голос. Совсем рядом, такой живой, что он пробил туман кошмара. — Малфой! — это была Гермиона. — Это не он. Это твой страх. Ты слышишь меня? Это не реально! Драко резко обернулся. Её лицо было напряжённым, глаза горели — но в них не было презрения. Ни злорадства, ни превосходства. Только решимость и… вера. Его сердце дрогнуло. «Она верит в меня. Чёртова Грейнджер, которая всегда считала меня ничтожеством, сейчас уверена, что я справлюсь. Почему?» Внутри боролись две силы. Одна тянула вниз: холод отцовского голоса, давящий вес прошлого, клеймо Малфоев. Другая толкала вперёд: её голос, её взгляд, её упрямое «ты можешь». Он сделал шаг к Люциусу — и впервые не опустил глаза. — Ты не мой хозяин, — сказал он хрипло. — И никогда им больше не будешь. Иллюзия усмехнулась, пытаясь сомкнуться вокруг него, но Драко поднял палочку. Впервые его рука не дрожала. — Фините инкантатем! Фигура рассыпалась в дым. Коридор исчез. Драко тяжело выдохнул, и только тогда заметил, что пальцы всё ещё дрожат. Но внутри появилась новая твердость — хрупкая, зыбкая, но настоящая. Он посмотрел на Гермиону. Она по-прежнему держала палочку наготове, но теперь её глаза были устремлены на него. В них было что-то, чего он не ожидал увидеть: уважение. Он отвернулся, ухмыльнулся, пряча дрожь в голосе: — Думаешь, я нуждался в твоей помощи? Ошибаешься. Но глубоко внутри он знал: если бы не её голос, он бы сдался. Зал медленно вернулся к прежнему виду: кристаллы снова мерцали в стенах, узоры на полу светились мягким золотом. Но воздух был другим — тяжёлым, словно пропитанным их страхами, только что ожившими. Гермиона вытерла ладонью лоб: кожа была влажной, дыхание сбивалось. Рядом с ней Малфой стоял слишком прямо, будто выпрямленная спина могла скрыть дрожь в руках. Он усмехнулся — но на этот раз без привычной бравады. — Ну вот, Грейнджер. Теперь ты знаешь, что я боюсь собственного отца. Отличное шоу, правда? Стоило билета в первый ряд. Она обернулась к нему, всё ещё тяжело дыша. — Это не шоу, Малфой. И это не слабость. Это… прошлое. Он дернул уголком губ, как будто хотел рассмеяться, но вместо этого только сжал челюсть. — А ты? — прищурился он, внимательно глядя ей в лицо. — Ты боишься снова потерять друзей. Гермиона сжала губы. Сердце больно кольнуло — его слова были слишком точными. — Да, — тихо признала она. Между ними повисла пауза. В зале было слышно только, как капли воды падали в глубине, и собственное сердце Гермионы грохотало у неё в ушах. Малфой наконец заговорил — голосом усталым, почти честным: — Значит, мы два ходячих кошмара. Великолепная компания. Гермиона приподняла подбородок. — Но именно поэтому мы понимаем друг друга. Он задержал на ней взгляд дольше, чем обычно. В серых глазах мелькнуло что-то опасно близкое к признанию — усталость, уязвимость, даже признательность. Он резко отвернулся, как будто сжёг сам себя этой секундой. — Осторожнее, Грейнджер, — пробормотал он. — Если скажешь ещё что-то подобное, я подумаю, что ты ко мне привязалась. Гермиона не отвела взгляда. — Никогда, — произнесла она твёрдо. Но сердце билось слишком быстро, и она знала: он услышит это в её голосе. А Малфой, стоя к ней спиной, криво усмехнулся сам себе. «Никогда», — подумал он. — «И всё же…» Они шагнули в новый проход, и барельеф за их спинами закрылся, погружая зал в тишину. Холодный воздух древнего коридора обжёг кожу, пахнул пылью и тайной. Гермиона чувствовала — путь вперёд будет ещё труднее, чем всё, что они пережили здесь. Но теперь внутри жила странная уверенность: они справятся. Малфой шёл рядом — слишком близко, чтобы забыть о его язвительных словах, и слишком близко, чтобы не заметить, что под ними скрывалось нечто большее. Ненависть всё ещё была между ними. Но впервые она перестала быть стеной. Теперь это была трещина, через которую просачивалось что-то новое, неизведанное и куда более опасное.