Глава 4

Коридор тянулся бесконечно. Камень под ногами был влажным, воздух — тяжёлым, словно стены давили на них с двух сторон. Каждый их шаг отзывался эхом, и это эхо напоминало сердцебиение — чужое, тревожное. Гермиона держала палочку высоко, её свет разгонял тьму, выхватывая из неё фрагменты древних символов, трещины в полу, следы влаги. Малфой шёл рядом. Ближе, чем обычно. Она старалась отстраниться, но узкий проход вынуждал их идти почти плечом к плечу. Сначала она молчала, но напряжение было слишком сильным, и слова сами вырвались наружу. — Я до сих пор не понимаю, зачем тебя сюда отправили, — сказала она, не оборачиваясь. — Почему именно ты? — Потому что я лучше других умею выживать, — ответил он лениво, но в его голосе прозвучала сталь. — Или потому, что Министерство решило, что бывший пособник Пожирателей наконец-то должен искупить вину? — она остановилась, развернувшись к нему. Его глаза блеснули в свете её палочки. — Так, значит, вот оно что. Ты до сих пор видишь во мне одного из них? — А разве нет? — холодно спросила она. — Ты носил их знак. Ты служил им. Малфой усмехнулся, но усмешка была безрадостной, почти горькой. — Ты понятия не имеешь, что значит быть семнадцатилетним, когда у тебя в доме — сам Тёмный Лорд. Когда твоя мать каждый день живёт в страхе. Когда твой отец… — он запнулся, и на миг в его глазах мелькнуло что-то слишком личное. — Когда твоего отца используют как пример: подчинишься — выживешь. Не подчинишься — умрёшь. Гермиона стиснула зубы. — Всегда есть выбор. — Правда? — его голос стал резче, он шагнул к ней ближе. — Скажи это мальчишке, которому угрожают смертью матери. Скажи это тому, кто понимает, что одна ошибка — и весь его род будет уничтожен. Гермиона замерла. Слова, которые она приготовила, вдруг застряли в горле. Она хотела возразить, выкрикнуть, что она видела — как люди вставали против Волан-Де-Морта даже тогда, когда всё казалось безнадёжным. Но внутри, как назло, кольнуло воспоминание: лицо Сириуса, падающее в арку; родители, которым она стерла память, чтобы защитить; Гарри, который шёл навстречу смерти. У них действительно был выбор… но какой ценой? Она почувствовала, как внутри смешались злость и что-то пугающе похожее на понимание. Ей ненавистно было признавать это, но впервые она позволила себе подумать: а смогла бы я, если бы от моего решения зависела жизнь мамы и папы? Тишина давила. Она открыла рот, но так и не нашла слов. Малфой отвернулся, его шаги гулко отдавались в коридоре. Гермиона смотрела ему вслед и с досадой осознавала, что именно он заставил её усомниться в собственных убеждениях.

Коридор вывел их в огромный зал. Стены были испещрены узорами, но больше всего внимания привлекали тени. Они были слишком густыми, слишком плотными. Они двигались, хотя ни огня, ни источника света поблизости не было. — Это плохо, — тихо сказала Гермиона. — Я бы даже сказал — катастрофически, — отозвался Малфой. Тени дрогнули. И в следующее мгновение они сорвались со стен. Фигуры без лиц, полупрозрачные, но с яркими горящими глазами окружили их, двигаясь быстро и слаженно. — Фантомы, — выдохнула Гермиона. — Но такие… сильные я ещё не видела. — Чудесно. Наконец-то кое-что новое. — Малфой вскинул палочку. — Конфринго! Взрыв развеял сразу троих, но остальные рванули вперёд. Гермиона подняла щит: — Протего! Сила удара отразилась в её руках, она отступила на шаг. Малфой встал рядом, прикрывая её спину. Они двигались почти в унисон: её щиты и его боевые заклинания сплетались в ритм. — Никогда не думал, что мы сможем работать в паре, — крикнул он сквозь шум битвы. — Сосредоточься! — ответила она, едва успевая блокировать новые удары. Магия резала воздух, вспышки заклинаний освещали зал резким светом. Тени налетали одна за другой, и каждый удар отзывался в груди, как удар колокола. Гермиона повторно подняла щит, и по его поверхности скользнула волна тьмы, оставив дрожащие искры. Малфой в тот же миг взмахнул палочкой, разрывая пространство взрывом, и их действия сливались в единый ритм. Лица обоих были напряжены. На губах Гермионы застыл сжатый, почти болезненный изгиб, в глазах — холодный страх, который она заставляла себя держать под контролем. Малфой двигался с привычной резкостью, но в каждом его жесте ощущалась настороженность, будто за показной уверенностью прятался тот же ужас: что тьма может накрыть их в любую секунду. Они прикрывали друг друга инстинктивно. Гермиона чувствовала его спину рядом, тёплое дыхание за плечом, и знала — если она пропустит удар, он его перехватит. Тени рвались к ним со всех сторон, когтистые силуэты вытягивались, становясь всё длиннее, их глаза горели болезненным светом. Каждое заклинание казалось отчаянной попыткой удержаться на грани. Каждый взмах палочки был не просто атакой — криком: «Я ещё жив». Их лица оставались сосредоточенными, но страх прорывался в глазах. Гермиона ловила его взгляд в редкие мгновения, и в них отражалось то же, что было в её собственных: осознание, что ещё один неверный шаг — и всё закончится.

Всё кончилось слишком резко. Последняя тень рассеялась — и тут же огромная фигура поднялась прямо у Гермионы за спиной. Она почувствовала холод, когтистые руки, и поняла, что не успевает развернуться. — Гермиона! — крикнул Малфой. Он толкнул её, сам попав под удар. Чёрная вспышка пронзила его грудь, и он рухнул на камень. Гермиона закричала, мир вокруг будто дрогнул. — Нет! — она упала рядом, пальцы сразу потянулись к ране. Кровь пропитала его мантию, дыхание было прерывистым. — Н-ну вот, — прохрипел он, пытаясь усмехнуться, — всё как в сказках: принц падает, а героиня спасает… Кровь быстро пропитывала чёрную ткань мантии, растекаясь тёмным пятном по камню. Когда Гермиона осторожно раздвинула край одежды, она едва не зажмурилась: от правого плеча к середине груди тянулся рваный ожог, оставленный магией тени. Кожа вокруг была почерневшей и словно треснула от жара, а в центре рана уходила глубоко внутрь, будто когти вонзились прямо в плоть. От раны шёл резкий запах гари, и слабые струйки дыма ещё поднимались вверх, будто заклятие всё ещё дожигало его изнутри. Каждый его вдох отдавался судорожным рывком, грудь поднималась неровно, а губы побледнели, потеряв привычный оттенок. Гермиона ощутила под пальцами дрожь — не только от боли, но и от того, что тело пыталось сопротивляться магии, которая проникла слишком глубоко. Она впервые видела его таким: бледным, уязвимым, с прижатой к груди рукой, которая никак не могла сдержать кровотечение. Её сердце забилось быстрее. В голове отчаянно звучала мысль: слишком много крови… слишком быстро… Она повторяла заклинание снова и снова: — Вулнера Санентур… Вулнера Санентур… Она знала, что видела смерть раньше. Видела тела, падения, кровь. Но никогда ещё сердце не сжималось так сильно. Паника и злость переплетались внутри, заставляя её губы дрожать. Ты не имеешь права умереть. Не здесь. Не у меня на руках. Магия теплом разливалась по её ладони, кровь переставала течь. Но рана была глубокой, и каждое её усилие отзывалось в теле напряжением. — Гермиона… — он вдруг выдохнул её имя, тихо. В его голосе не было насмешки. Только усталость. Она замерла, продолжая движение палочкой, но слова врезались в сознание. Малфой всегда называл её «Грейнджер». С насмешкой, с презрением, с привычным холодом. И вот теперь — имя. Прямое, без защиты и маски. Снова. Ещё раз. Её имя сорвалось с его губ, и это звучало так неправильно и так… страшно близко. Гермиона почувствовала, как внутри всё перевернулось. Боль за него стала личной, как будто вместе с кровью из его тела уходила и часть её собственной силы. Её дыхание сбилось, пальцы дрожали всё сильнее. Она боялась, что потеряет концентрацию, но боялась ещё больше того, что он может не открыть глаза. Слёзы обожгли ей глаза. — Ты не смей умирать. Ты выжил в войну, Малфой. Ты не умрёшь здесь. Не из-за меня. Она не заметила, как её пальцы задержались на его коже дольше, чем нужно. Как её дыхание сбивалось вместе с его. Он открыл глаза. Серые, затуманенные болью, но всё ещё живые. Улыбка вышла слабой, но настоящей. — Смотри-ка, Грейнджер умеет волноваться. Никогда бы не подумал. — Замолчи, — повторила она, но голос её дрогнул.

Они остались сидеть рядом на холодных камнях. Она всё ещё поддерживала его, он опирался на её плечо. Она дрожала — от усталости, от страха, от слишком близкого воспоминания о том, что могла его потерять. И он это чувствовал. Его рука, ослабевшая от ранения, легла на её спину. Не для того, чтобы поддразнить или поставить себя выше — просто чтобы удержать. И Гермиона позволила. Она уткнулась лбом в его плечо и впервые не ощутила от него ненависти.

Это было недолго. Несколько секунд. Но в эти секунды весь мир сузился до их дыхания, до её дрожи и его тепла. И это было страшнее любой тени, любого заклятия. Потому что они оба знали: то, что между ними зародилось, уже не исчезнет.