Глава 2

Лагерь Ложи выбивал из них душу методично, как молот из раскалённой стали. Каждый день — новые испытания на выносливость, силу, сообразительность. И каждый день Стивен Роджерс оказывался на грани. Не на грани провала — он был слишком упрям для этого. На грани физического коллапса. Но он научился кое-чему. Научился распределять скудные силы, предугадывать трассы кросса, экономить каждый вдох. Его тело не стало сильнее, но стало выносливее — на крошечный, но заметный процент. Он больше не отставал так безнадёжно. Он был последним, но он финишировал. Однажды, после особенно изматывающего марш-броска с полной выкладкой по холмистой местности, их распустили. Стив, весь в грязи и поту, едва держась на ногах, отполз к водяному насосу, чтобы смыть с лица худшее. Вода была ледяной, и он сжал зубы, не издав ни звука. — Роджерс. Он обернулся. За ним стояла Пегги Картер. Её форма была безупречной, даже после всего дня в поле. В руках она держала планшет. — Агент Картер, — кивнул он, вытирая лицо рукавом. Она подошла ближе, оценивающе оглядев его. —Вы сегодня улучшили свой показатель на семь процентов, — сказала она деловито. — И на маршруте не свернули к короткой тропе, как это сделали рядовые Ходжес и Моррисси. Стив почувствовал, как что-то внутри него натянулось, как струна. Он ждал подвоха. —Я не видел тропы, — ответил он честно. Он действительно не видел. Он видел только землю под ногами и фигуры впереди, которые надо было не потерять из виду. —Именно поэтому, — сказала Пегги, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота… не мягкости. Признания. — Они увидели лазейку и воспользовались ею. Вы — нет. Вы следуете приказу, даже когда никто не смотрит. Это редкое качество. Особенно здесь. Она посмотрела на него прямо. Её взгляд был острым, как скальпель, но в нём не было насмешки или жалости. Было профессиональное уважение к инструменту, который, против всех ожиданий, не сломался. —Доктор Эрскин делает ставку на характер, а не на мускулы. Пока что его выбор выглядит… обоснованным. Она кивнула, коротко, по-деловому, и развернулась, чтобы уйти, её каблуки чётко стучали по утрамбованной земле. Стив замер. Внутри него бушевал ураган противоречивых чувств. Удовлетворение. Его заметили. Оценили. Не как жалкого слабака, а как… эффективную единицу. Его маска сработала безупречно. Ярость.Его похвалили за послушание. За то, что он не свернул с пути. Его, Хоумлендера, который сам был законом! Его похвалили за то, что он хорошая собака, выполняющая команды! Расчёт.Пегги Картер была ключом. Она была рядом с Эрскином, с Филлипсом. Её одобрение было валютой. Её нужно было завоевать. Полностью. Он ещё стоял у насоса, пытаясь совладать с этой гремучей смесью, когда к нему подвалил Гилмор Ходжс — крепкий, рыжеволосый парень из Небраски, один из немногих, кто в лагере обращался к Стиву без открытой враждебности. Возможно, потому что видел в нщем не конкурента, а странного, но безобидного товарища по несчастью. — Ну что, Роджерс, — хрипло прошамкал Ходжс, хлопая его по спине так, что Стив едва не кашлянул. — Видел я. Агент Картер лично тебе комплименты делала. — Он подмигнул преувеличенно-заговорщицки. — Говорит, парень, ты у нас принципиальный. А по-моему, братан, она на тебя запала. Серьёзно! Стив почувствовал, как по его спине пробежал ледяной сквозняк. Не от слов Ходжса — тот был дурачком, но беззлобным. От перспективы, которую эти слова открывали. От того, как это выглядело со стороны. — Не гони, Ходжс, — сказал Стив, заставляя голос звучать смущённо-скромно. — Она просто отметила факт. —Факт, факт, — засмеялся Ходжс. — Только факт-то в том, что она ко всем, как к говну приставучему, а тут к тебе подкатила. Сама. Смотри, парень, она же краля! И не какая-нибудь дурочка, а с пистолетом и с мозгом. Ты хоть понимаешь, какой шанс? Может, после всей этой переделки ты не только силачом станешь, но и с такой дамой… — Он сделал неприличный жест локтем. В голове Стива вспыхнули образы. Не романтические. Стратегические. Пегги Картер. Её связи. Её ум. Её абсолютная, несгибаемая воля. Обладать ею значило бы не просто завоевать женщину. Это значило бы присвоить себе часть её силы, её положения. Сделать её своим атрибутом, как когда-то он сделал Стормфронт. Украшением на руке Бога. Мысль была отвратительной и пьяняще сладкой одновременно. Но вместе с ней пришла и другая, более трезвая. Если такие, как Ходжс, уже заметили её «особое» внимание, то заметил и Филлипс. И другие. Его выделили. И в этом лагере, где каждый борется за место под солнцем, быть выделенным — опасно. — Замолчи, дурак, — сказал Стив, но уже с неуверенной улыбкой, играя роль смущённого паренька. — Ещё услышат, осмеют. —Да пусть! — Ходжс отмахнулся. — Зато ты, браток, будешь с кралей. А они — с кулаками да со своей завистью. Ходжс ушёл, оставив Стива одного. Вечерние сумерки сгущались. Стив стоял, глядя в сторону административного барака, где горел свет в окне, которое, как он знал, принадлежало Пегги. «Запала», — повторил про себя слово Ходжса. Он ненавидел это слово. Оно делало его объектом. Объектом сплетен, объектом чьего-то внимания. Но он также понимал его силу. Его рука непроизвольно сжалась. Не от злости. От решимости. Хорошо. Пусть думают, что она «запала». Пусть думают, что он — скромный герой, привлекший внимание принцессы. Это была ещё одна маска. И, возможно, самая полезная из всех. Он повернулся и пошёл к казарме, в светлое пятно двери, из которой доносился грохот голосов и смех. Его лицо в тени было абсолютно бесстрастным. Пусть смеются. Пусть завидуют. Пусть подкалывают. Они не понимают, что каждое их слово, каждый взгляд — это просто кирпичик. Кирпичик в стене, за которой я их всех похороню. А Пегги Картер… Он шагнул в свет. …Пегги Картер станет либо моим самым ценным трофеем, либо первым камнем в моём новом фундаменте. Идея больше не казалась ему смешной. Она казалась неизбежной. *** День X. Всё было стерильно и зловеще. Металлические стены лаборатории отражали холодный свет неоновых ламп. В центре комнаты стояла капсула из полированного стекла и хрома — гигантская вертикальная пробирка. Вокруг суетились учёные в белых халатах, их лица были напряжены смесью страха и предвкушения. Полковник Филлипс стоял в стороне, скрестив руки на груди, его взгляд был тяжёл, как гиря. Агент Картер — безупречная, непроницаемая — держала планшет, но её глаза были прикованы к фигуре, лежащей на операционном столе. Стивен Роджерс. Он лежал на холодном металле, обнажённый до пояса, пристёгнутый ремнями. Его тело, всё такое же тощее, с проступающими рёбрами и бледной кожей, покрытой мурашками от холода, казалось хрупким, как у церковной мыши. Внутри же бушевал ураган. Страх? Нет. Липкий, животный страх был чужд тому, что пряталось внутри этой оболочки. Это было предвкушение. И последняя, леденящая ярость от этой унизительной беспомощности, от того, что его, Бога, пристёгивают ремнями, как подопытное животное. Доктор Эрскин склонился над ним, его добрые глаза сейчас были серьёзны. —Помните, мистер Роджерс, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Стив. — Сила усиливает не только тело. Она усиливает всё, что есть внутри. Доброе становится добрее. Дурное… становится гораздо опаснее. Будьте хорошим человеком. Я не человек, — подумал Стив, глядя в потолок. — Я стану Богом. Иным. Но Богом. Он лишь кивнул, сжимая зубы. —Я помню, сэр. Его ввели в капсулу. Защёлкнули замки. Стекло запотело от его дыхания. Перед глазами поплыли тени учёных, метавшихся у панелей управления. Он видел Эрскина, который дал последнюю команду. Видел суровое лицо Филлипса. И видел Пегги Картер. Она не отводила взгляда. Её губы были сжаты. В её глазах не было ободрения. Была концентрация. Полное, абсолютное внимание. Как будто она видела не хилого парня в стеклянной колбе, а нечто гораздо большее. Как будто уже сейчас оценивала будущий актив. Смотри, — подумал он, ловя её взгляд сквозь матовое стекло. — Смотри хорошенько. Это последний раз, когда ты видишь слабость. Раздался гул. Капсула наполнилась голубоватым туманом. Потом — боль. Это не была боль от удара или болезни. Это было изнутри. Будто каждый атом его тела взрывался и перестраивался заново. Кости горели, мышцы рвались и срастались с нечеловеческой скоростью, кожа растягивалась, наливаясь силой. Он хотел закричать, но его горло было стиснуто тисками трансформации. В глазах помутилось, в ушах зазвенело. В этом хаосе он услышал — или ему почудилось — тот самый Голос из Пустоты, холодный и довольный: «Проснись. И начни сиять. Или сжигать.» Свет. Ослепительная, режущая болью вспышка. Грохот. Крики. А потом — тишина. Пар рассеялся. Стекло капсулы было покрыто трещинами, как паутина. Внутри, в клубах остаточного пара, стояла фигура. Стив медленно открыл глаза. И впервые за всю эту жалкую, унизительную жизнь он не почувствовал боли. Не почувствовал хрипа в груди. Не почувствовал дрожи в коленях. Он чувствовал… наполненность. Как будто его, всё это время, накачивали через соломинку, а теперь открыли шлюзы океана. Он был полон. Переполнен. Каждая мышца, каждая связка, каждый нерв пели гимн чистой, нерастраченной мощи. Он взглянул вниз. Грудь. Широкая, мощная, покрытая рельефом идеальных мышц, которых не коснулся ни грамм лишнего жира. Живот с чёткими кубиками пресса. Плечи, способные, казалось, сдвинуть гору. Руки, на которых жилы лежали, как стальные тросы под бронзовой от загара кожей. Он поднял руку, сжал кулак. Суставы хрустнули — не болезненно, а властно, как сжатие тисков. Он чувствовал силу, пульсирующую под кожей. Это не была ещё та абсолютная, сокрушающая планеты мощь Compound V. Это была сила человеческого идеала, помноженная на что-то ещё, на тот самый остаток V, что дремал в его душе. Она была больше, чем должно было быть. Глубже. Жаждущей. Дверца капсулы с шипением отъехала. Он шагнул вперёд. Не шаг — вышел. Каждый мускул работал в идеальной гармонии. Он не шёл — он двигался с грацией огромного хищника, внезапно осознавшего свои когти. Его тень, отброшенная на стену, была огромной и могучей. В лаборатории воцарилась гробовая тишина. Учёные замерли, поражённые. Филлипс смотрел, разжав руки, с немым изумлением на лице. Эрскин смотрел с тревогой и… надеждой? А потом Стив увидел своё отражение в полированной поверхности одного из приборов. Лицо. Его лицо, но… другое. Черты обострились, стали твёрже. Щёки впали, скулы выступили, челюсть обрела железную линию. И глаза… в них больше не было тени хронической боли. В них была ясность. Холодная, бездонная, синяя ясность. Как два осколка арктического льда. Он был прекрасен. И ужасен. И тогда он улыбнулся. Не той робкой, натянутой улыбкой Стивена Роджерса. А широкой, уверенной, ослепительной улыбкой, которая должна была покорять толпы. Улыбкой Звезды. — Ну как, доктор? — Его голос. О, Боги, его голос! Он звучал низко, бархатисто-глубоко, с лёгкой хрипотцой, которая придавала ему неповторимый шарм. В нём не было и следа хрипа. — По-моему, получилось. Эрскин выдохнул. На его глазах выступили слёзы облегчения. —Да, мистер Роджерс… Получилось. Первой пришла в себя Пегги Картер. Она сделала шаг вперёд, её каблуки отчётливо стукнули по полу, нарушая тишину. Она подошла к нему близко, её взгляд скользил по его новому телу не как женщины, а как тактика, оценивающего новое оружие. Но что-то дрогнуло в её маске профессионализма. Что-то вроде чистого, неконтролируемого изумления. Она подняла руку и, почти не веря себе, кончиками пальцев коснулась его бицепса. Коснулась твёрдой, как гранит, и в то же время живой, тёплой мышцы. — Боже правый, — прошептала она, и это было не восклицание, а констатация факта. Её прикосновение было как удар током. Но не для него. Для неё. Он видел, как её глаза расширились на секунду, как она отдернула руку, но не от стыда, а от потрясения. Это прикосновение говорило больше любых слов: «Это реально. Он реален. И он… невероятен.» Стив посмотрел на неё, и его новая, ослепительная улыбка стала чуть мягче, чуть теплее. Рассчитанно теплее. —Не бойтесь, агент Картер, — сказал он тем новым, бархатным голосом. — Это всё ещё я. Он лгал. Стивена Роджерса, того хилого, яростного мальчика, больше не существовало. В этой оболочке из идеальной плоти жило теперь нечто иное. Сущность, которая наконец-то получила инструмент, достойный её воли. Филлипс прочистил горло, возвращая всех к реальности. —Ладно, представление окончено, — проворчал он, но в его голосе звучало неприкрытое удовлетворение. — Одевайте его. У Америки теперь есть свой суперсолдат. Первый. И, надеюсь, не последний. Пока помощники суетились, накидывая на него халат, Стив стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Он чувствовал, как каждое сердцебиение отдаётся гулким, ровным гулом в его новой груди. Он чувствовал лёгкость, с которой можно было бы разорвать эти стены. Он чувствовал взгляды — восхищённые, завистливые, потрясённые. Он чувствовал власть. Ещё сырую, неоформленную, но власть. Внутри, в глубине, где пряталась чёрная смола его истинной сущности, что-то зашевелилось, потянулось и ощерилось в предвкушении. Смотрите, — думал он, ловя в отражении приборов свои новые, ледяные глаза. — Смотрите все. Ваш идеал родился. Ваш символ. Ваш Капитан. А теперь… приготовьтесь обожать. Он повернулся, и его плечи в халате казались такими широкими, что почти заполняли дверной проём. Он шёл, и каждый его шаг отдавался в лаборатории, как удар молота по наковальне. Долгожданный день настал. И с этого дня мир уже никогда не будет прежним. Для него. И для всех, кто встретится на его пути.