Глава 4

Военная база в Вирджинии гудела, как гигантский улей. Капитан Америка — или «Капитан Роджерс», как его теперь официально величали — перемещался по её коридорам, уже привыкая к взглядам, которые на него бросали. Восхищение, зависть, благоговейный страх. Он впитывал их, как губка, каждый взгляд был крошечной порцией того нектара, ради которого он и прошёл через все круги ада. Сейчас его вела более приземлённая нужда. После долгого брифинга с Филлипсом и Старком по поводу новых образцов вооружения ГИДРЫ, ему приспичило в туалет. Он зашёл в мужскую комнату офицерского состава — стерильную, выложенную белой кафельной плиткой, пахнущую хлоркой и дорогим табаком. Он уже собирался войти в кабинку, как дверь главного входа открылась, и вошёл человек. Крепкий, с лицом, обветренным на учениях, в форме майора. Их взгляды встретились, и в глазах офицера сначала промелькнуло стандартное «О, это же Капитан Америка», а затем — что-то другое. Узнавание, быстро сменившееся смущением, а затем — попыткой скрыть и то, и другое под маской почтительности. Стив узнал его мгновенно. Майор Клинт Роулинз. Один из тех, кто десять лет назад, на том самом первом призывном пункте, громче всех смеялся, когда врач вынес вердикт «4F». Тот самый, кто, покашливая, сказал что-то вроде: «Иди, мальчик, на завод. Тебе бы куклу в руки, а не винтовку». Роулинз промолчал, кивнул вежливо-отстранённо и направился к писсуарам. Стив почувствовал, как внутри него что-то медленно разворачивается, холодное и острое, как лезвие бритвы. Шанс. Неожиданный, дарованный самой судьбой (или тем самым Голосом) шанс. Он развернулся и встал рядом с Роулинзом у соседнего писсуара. Не сказал ни слова. Просто стоял, делая своё дело. Он чувствовал, как напряжение от соседа растёт, становится почти осязаемым. — Капитан, — наконец, сквозь зубы выдавил Роулинз, не глядя на него. —Майор, — ответил Стив, его голос был спокойным, даже дружелюбным. Он закончил, застегнул молнию и повернулся к раковине, не торопясь мыть руки. — Роулинз, кажется? Клинт Роулинз? Тот обернулся, его лицо было застывшей маской. —Да, сэр. Вы меня помните? —Как же, — Стив улыбнулся, и его улыбка была ослепительной, теплой, какой он дарил толпам на промо-турах. Он вытер руки бумажным полотенцем, медленно, методично. — С того самого дня на призывном пункте в Бруклине. Кажется, 1941-й год? Роулинз проглотил. Он тоже вымыл руки, но движения его были резкими, нервными. —Да… да, кажется, припоминаю. — Он попытался ввернуть шутку, но получилось скрипуче: — Вы, я смотрю, с тех пор… изменились. — Изменился, — согласился Стив, его голос стал тише, интимнее, будто они делились секретом. Он сделал шаг ближе, перекрыв Роулинзу путь к двери. Его новая, мощная фигура отбрасывала на майора тень. — Знаешь, майор, я часто вспоминал тот день. И тебя в частности. Роулинз попытался улыбнуться, но получился лишь нервный оскал. —Не держите зла, капитан. Молодость, глупость… Все мы тогда… —О, я не держу зла, — перебил его Стив, и его голос потерял всю теплоту, осталась лишь гладкая, ледяная поверхность. — Совсем нет. Я благодарен. Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь между ними было не больше полуметра. Стив смотрел сверху вниз на Роулинза, и его синие глаза, обычно такие ясные, казались бездонными и тёмными, как омут. —Видишь ли, — продолжил он почти шёпотом, — когда ты смеялся тогда… когда ты смотрел на меня, как на мусор, на бракованный товар… ты дал мне кое-что бесценное. Ты показал мне, каково это — быть в самом низу. Каково это — когда на тебя смотрят, как на ничто. И знаешь что? Он наклонился ещё чуть ближе. Роулинз, опытный офицер, застыл, как кролик перед удавом. Он не видел угрозы физической — Капитан Америка не делал угрожающих жестов. Но атмосфера в комнате стала ледяной и тяжёлой, как свинец. —Это чувство… это унижение… оно стало топливом. Каждую ночь, когда мне было больно дышать, каждую насмешку, каждый отказ… я собирал их. Как коллекцию. И твой смех, майор Роулинз, был одним из самых ярких экспонатов. Роулинз побледнел. —Капитан, я… я не хотел… —Конечно, не хотел, — мягко согласился Стив, и на его губах снова появилась улыбка, но теперь она была тонкой, как лезвие. — Никто никогда не «хочет». Просто так получается. И видишь, к чему это привело? Теперь я здесь. А ты… — его взгляд скользнул по майорским нашивкам на форме Роулинза, — ты всё ещё здесь. На той же базе. Только теперь, когда я прохожу по коридору, ты вжимаешься в стену. И знаешь, что самое смешное? Он выдержал паузу, наслаждаясь абсолютной тишиной в туалете, нарушаемой лишь тиканьем капели из крана. —Ты сейчас думаешь: «Он что, угрожает мне? Он что, воспользуется своим положением?». И ответ — нет. Я не такой. Я — Капитан Америка. Я воплощение всего самого лучшего, самого светлого. Я не буду на тебя давить, майор. Я просто хотел, чтобы ты знал. Стив выпрямился, и его тень отступила от Роулинза. —Я просто хотел, чтобы ты знал, что я помню. Каждое слово. Каждый взгляд. И что теперь… теперь, когда я смотрю на тебя, я не чувствую ни злости, ни мести. Я чувствую… благодарность. Без таких, как ты, я бы не стал тем, кто я есть. Так что спасибо, Клинт. Искренне. Он похлопал ошеломлённого майора по плечу. Жест был тяжёлым, властным, но внешне дружеским. —Изменение действительно пошло мне на пользу, как ты верно заметил. Просто ты не представляешь… — он снова понизил голос до интимного, ядовитого шёпота, — …как долго я этого ждал. Стив отступил на шаг, его лицо снова озарилось той самой, сияющей на весь мир улыбкой Капитана Америки. —Прекрасного дня, майор. Рад был поболтать по-старинке. И он развернулся, и вышел из туалета, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в коридоре — ровные, уверенные, неоспоримые. Майор Клинт Роулинз остался стоять у раковины, держась за холодный фарфор, чтобы не упасть. По его спине струился ледяной пот. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь эхом тех последних, тихих слов: «…как долго я этого ждал». Он только что говорил с национальным героем. С воплощением доблести и чести. И в течение этих двух минут он чувствовал себя так, будто заглянул прямо в пустые, тёмные глазницы черепа, прикрытые маской красивого лица. Впервые за всю войну майор Роулинз почувствовал не абстрактный страх перед врагом, а настоящий, животный, леденящий душу ужас. И источник его был здесь, на их стороне. А Стив, выйдя в коридор, позволил себе на долю секунды расслабить лицо. На нём не было ни улыбки, ни ярости. Было лишь холодное, глубокое удовлетворение. Это было даже лучше, чем секс с Мэри. Это была месть. Тихая, изощрённая, идеальная. И он знал — это было только начало. В его новой, идеальной памяти хранился целый список имён. И для каждого у него теперь было время. *** Брифинг-комната на базе была наполнена напряжённым гулом. На столе лежали аэрофотоснимки, карты с пометками и сводки разведки, которые пахли порохом и отчаянием даже через бумагу. Филлипс водил указкой по карте, его голос был жёстким, как сталь. «...и вот здесь, в районе города Триеста, линия фронта прогнулась. 107-й пехотный полк попал в засаду. Окружён, рассечён, связь потеряна. Выживших, если они есть, вероятно, угнали в лагеря для военнопленных где-то здесь, в Альпах, на территории укреплённого завода...» Стив стоял чуть в стороне, в полном обмундировании Капитана Америки, кроме шлема. Он слушал, но его взгляд был устремлён в одну точку на карте. Его разум, отточенный годами ненависти и расчёта, выхватывал ключевые слова. «107-й полк». Сердце — то самое, что билось теперь с мощью парового молота, — ёкнуло не от страха, а от холодного, резкого интереса. Баки. Пегги Картер, стоявшая рядом с Филлипсом, бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. Она первой поняла. —В 107-м служит сержант Джеймс Барнс, — сказала она, её голос был ровным, но в нём прозвучал металл. — Друг капитана Роджерса. В комнате повисла тишина. Все взгляды устремились на Стива. Ждали реакции. Скорби? Паники? Благородного гнева? Стив медленно поднял голову. Его лицо было маской спокойной решимости, вырезанной из гранита. Ни одной лишней мышцы не дрогнуло. —Есть ли шанс, что они живы? — спросил он. Его голос был низким и ровным, без единой трещинки. —Шанс есть всегда, капитан, — отрезал Филлипс. — Но он ничтожно мал. Это территория, кишащая не только регулярными частями вермахта. По нашим данным, там активно орудует ГИДРА. Если они взяли пленных... — Он не договорил, но смысл был ясен: пленных ГИДРА не брала. Или брала для таких экспериментов, после которых смерть была бы милосердием. Внутри Стива что-то зашевелилось. Не страх за Баки. Что-то другое. Предвкушение. Сгусток чёрной, липкой радости, начавший пульсировать в самом центре его существа. ГИДРА. Те самые, кто убил Эрскина. Кто посмел. И теперь они, возможно, держат его Баки. Его собственность. Его... единственную слабость, единственное, что в этом жалком мире вызывало у него что-то похожее на смешанные чувства. — Мы не можем бросить своих, полковник, — сказал Стив, и в его голосе прозвучала та самая, отрепетированная убеждённость, которая заставляла толпы скупать облигации. — Это не вопрос личного. Это принцип. Филлипс смерил его долгим, тяжёлым взглядом. —Это самоубийственная миссия, Роджерс. Даже для тебя. Завод — это крепость. Подходы заминированы, небо наводнено зенитками. —Тогда мне понадобится транспорт, который сможет их избежать, — парировал Стив, не моргнув глазом. Он повернулся к Говарду Старку, который молча курил сигару в углу. — Говард? У тебя же был прототип. Летающий автомобиль? Старк выпустил струйку дыма, и в его глазах зажглись огоньки азарта. —«Тачка»? Она не совсем... стабильна. Но да, может прорваться. Если пилот будет сумасшедшим. Или очень, очень мотивированным. — Я мотивирован, — сказал Стив просто. В его голосе не было надрыва. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность. План был безумным. Вбросить одного человека — даже такого — в самое сердце вражеского укрепрайона. Филлипс бушевал, но Пегги молча поддерживала Стива своим взглядом. Она видела не друга, рвущегося на выручку. Она видела оружие, наконец-то направленное в нужную точку. И она знала — его не остановить. *** Ночь. Альпийские предгорья гудели от ветра и далёких разрывов. Над самыми пиками, едва не цепляясь за скалы, пролетал нечто, напоминавшее помесь гоночного автомобиля и беспомощной птицы. Это был прототип Старка. Стив сидел за штурвалом, его лицо в свете приборной панели было спокойным, почти отрешённым. Внутри же бушевала буря. Но не страх. Нетерпение. Он ждал этого момента. С того самого дня в капсуле. Ждал, когда сможет выпустить накопившуюся ярость, унижение, всю ту черноту, что копилась в нём годами. И теперь у него была цель. Повод. И достойный противник. Он посадил «Тачку» (которая больше походила на разбитое корыто после такого полёта) в ущелье в нескольких километрах от цели. Дальше — пешком. Его новые мускулы не знали усталости, ноги легко несли его по скалистым тропам. Он двигался как тень, беззвучно, его синий костюм сливался с ночным мраком. Завод ГИДРЫ был похож на металлического паука, вцепившегося в склон горы. Прожектора выхватывали из темноты колючую проволоку, сторожевые вышки. Стив наблюдал несколько минут, его зрение, обострённое сывороткой, улавливало каждую детять. Он видел не просто укрепления. Он видел мишени. Первого часового он взял беззвучно, рукой на горле. Хруст был тихим, влажным, почти музыкальным. Стив опустил тело в тень, не испытывая ничего, кроме удовлетворения от точности движений. Потом начался ад. Он не стал скрываться. Зачем? Он вошёл через главные ворота, вырвав их с корнем одним ударом щита. Тревога взвыла, разрывая ночную тишину. На него посыпались солдаты вермахта. Мальчишки в серой форме с испуганными глазами. Они были для него не людьми. Они были разминкой. Тренировочными манекенами. Щит гудел в воздухе, рассекая его со свистом. Каждый бросок был смертельным. Он не отбивал выстрелы — он ловил пули на щит и тут же возвращал их обратно, с утроенной силой. Его кулак пробивал кирасы, как бумагу, ломал кости, выбивал души. Он двигался с невозможной, пугающей скоростью и грацией, его сине-красная фигура мелькала в клубах дыма и вспышках выстрелов, как призрак карающей фурии. И он смеялся. Тихо, про себя. Каждое сломанное тело, каждый крик ужаса были глотком чистейшего, опьяняющего нектара. Вот оно. Вот та сила, то обожание, перевёрнутое наизнанку, ставшее страхом. Это было лучше, чем аплодисменты толпы. Это было реально. Это было его. — Где пленные? — его голос гремел под сводами заводского цеха, заглушая тревогу. Солдат, дрожащий перед ним, указал дрожащей рукой вглубь, в сторону железной двери. Там, в подвальных казематах, он нашёл их. Измождённые, испуганные лица 107-го. И среди них — Баки. Барнс сидел, прислонившись к стене, его лицо было в синяках, форма порвана, но в глазах ещё теплился огонёк. Огонёк, который погас, когда он увидел фигуру в дверном проёме. — Стив...? — голос Баки был хриплым от неверия. —Встаём, ребята, — сказал Стив, и его голос прозвучал как всегда — уверенно, ободряюще. Героически. — Экскурсия окончена. Пора домой. Он вывел их, расчищая путь тем же методом — щитом, кулаком, безжалостной эффективностью. Он был их щитом. Их молотом. Их спасителем. И когда они уже вырвались на свежий воздух, к ждущему (кое-как починенному) самолёту Старка, Стив обернулся, чтобы прикрыть отход. На него вышла новая группа — не обычные солдаты. В чёрной униформе с эмблемой — красным черепом на щупальцах. ГИДРА. Лицо Стива под маской озарила улыбка. Широкая, искренняя, полная невыразимой радости. —Наконец-то, — прошептал он. — Я ждал. То, что последовало потом, те, кто выжил, назвали бы в отчётах «ожесточённым боем». Для Стива это был карнавал. Он впервые по-настоящему испытывал своё тело, свою ярость. Он ломал их странное оружие, уворачивался от синих лучей энергии, сокрушал их одним ударом. Он был неудержим. Он был богом войны, сошедшим с американского плаката. И когда последний агент ГИДРЫ упал, Стив стоял среди дыма и разрушения, его грудь тяжело вздымалась, но не от усталости — от восторга. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки. На них была кровь. Не его. Их. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий гарью, порохом и смертью. И выдохнул. Это был всего лишь первый глоток. Но он знал — война только началась. И у него теперь был вкус к ней. Вкус к тому, что он так давно ждал. К мести. К власти. К тому, чтобы наконец-то выпустить пар.