Глава 6

Ночь после «представления» на площади была душной и беспокойной. «Батальон» разместился на ночлег в полуразрушенном кафе на окраине городка. Запах старого вина, пыли и теперь ещё — немытой походной крутки витал в воздухе. Но настоящая тяжесть висела не в воздухе, а между ними. Молчание за ужином из консервов было оглушительным. Даже Дум-Дум Дуган, обычно неумолкаемый, мрачно ковырял вилкой в тушёнке. Наконец, Баки не выдержал. Он отодвинул тарелку, и металлический скрежет прозвучал, как выстрел. — Ладно, — сказал он, его голос был хриплым от усталости и чего-то ещё. — Давайте проговорим это. То, что сегодня было... это было неправильно. Все взгляды устремились на него, потом украдкой — на дверь в соседнюю комнату, где устроился на ночь Стив. —Тихо, сержант, — пробурчал Гейб Джонс, но без настоящей угрозы. Просто констатация риска. —Нет, не «тихо», — парировал Баки. Он обвёл взглядом всех: Дернье, с его вечно печальными глазами, Мориту, аналитически наблюдающего, Дугана, хмурящего свои рыжие брови. — Мы команда. Или должны быть. И если в команде творится такая хрень, мы должны об этом говорить. — Капитан знает, что делает, — глухо произнёс Дум-Дум, но в его голосе не было обычной бесшабашной уверенности. —Знает? — Баки усмехнулся безо всякой радости. — Вы знаете, каким он был до всей этой... этой силы? Он выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. —Он был таким же, как мы с вами. Только... — Баки поискал слово, — только худее. Хилее. Болел постоянно. Астма, всё такое. Его на службу не брали. Шесть раз, чёрт побери! Ставили штамп «не годен» и посылали домой. Жак Дернье приподнял голову, его взгляд заинтересовался. Джим Морита перестал чистить свой пистолет. Эта история не была в досье. —И что? — спросил Гейб. — Сила меняет людей. Всех. —Меняет, да, — согласился Баки. — Но не до неузнаваемости. Старый Стив... он вступился бы за того мальчишку-повара сегодня. Да, он ненавидел бы нацистов. Мы все их ненавидим. Но он бы не стал... не стал бы устраивать из этого шоу. Он был принципиальным. До тошноты. Даже когда это было глупо и опасно. А сейчас... — Баки провёл рукой по лицу. — Сейчас он смотрит на всё это, как на... на спектакль. Где он — режиссёр. И мы — статисты. — Он нас вытащил из той дыры с Гидрой, — напомнил Дуган, но уже без прежнего огня. —Он спас меня, я знаю! — взорвался Баки. — И я буду благодарен ему до конца своих дней. Но благодарность — не слепота. Его метод... он не просто жёсткий. Он... бесчеловечный. Мы воюем с бесчеловечностью. И если мы становимся такими же, то ради чего всё это? В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Аргумент Баки был простым, как гвоздь, и засел глубоко. Первым нарушил молчание Жак Дернье. —Я ненавижу их, — произнёс он тихо, смотря на свои руки. — Я мечтаю стереть каждого, кто носил эту форму, с лица земли. За мою деревню. За мою семью. — Он поднял глаза, и в них была не жажда крови, а глубокая, неизбывная боль. — Но то, что было сегодня... это не месть. Это... зверинец. Это опускает нас до их уровня. Я согласен с сержантом Барнсом. Это неправильно. Дум-Дум тяжело вздохнул. —Ладно, возможно, с цирком он перегнул. Но парень знает, как бить врага! Как мотивировать людей! Вы видели этих французов? Они готовы были идти за ним в ад после этого! —И это хорошо? — холодно спросил Морита. Впервые за вечер он заговорил. — Мотивировать толпу жаждой крови? Это опасно. Опасно для них. И для нас. Мы — солдаты, а не вожди кровожадной орды. Гейб Джонс покачал головой. —Не знаю, ребята. Война — это грязь. Иногда нужно испачкаться. Капитан эффективен. Может, его методы жёсткие, но они работают. Мы здесь не для того, чтобы быть рыцарями в сияющих доспехах. —А для чего тогда? — настойчиво спросил Баки. — Если не для того, чтобы быть лучше тех, с кем мы воюем? Тогда вся эта затея — просто ещё одна бойня, только под другим флагом. Спор бушевал ещё с полчаса. Дуган, хоть и с оговорками, оставался лоялен Стиву, восхищаясь его силой и результатами. Джонс занимал нейтрально-прагматичную позицию. Морита и Дернье склонялись к тревоге Баки. Никто не собирался бунтовать. Они были профессионалами, солдатами, связанными долгом и взаимным спасением. Но единый, слепой фанатизм, который Стив, возможно, ожидал, дал трещину. Трещину в виде сомнения. В виде вопроса «Правильно ли это?». В конце концов, разговор зашёл в тупик. Они разошлись по спальным мешкам, но тишина в кафе была теперь другого качества — напряжённой, неловкой, полной невысказанных мыслей. Баки лежал, уставившись в потолок с осыпающейся штукатуркой. Он думал о худом, кашляющем пареньке, который однажды встал за него в тёмном переулке. Том пареньке, в чьих глазах горела ярость, но ярость защитника, а не палача. Куда он делся? Неужели сила действительно может стереть человека до основания и заменить его... этим? А в соседней комнате, за тонкой дверью, Стив Роджерс не спал. Его сверхчувствительный слух уловил каждый шёпот, каждое слово того разговора. Он лежал в темноте, и на его губах играла тонкая, безрадостная улыбка. Сомневаетесь, ребята? — думал он. — Хорошо. Сомнения — это слабость. А слабость... либо исцеляется, либо отсекается. Он повернулся на бок, глядя в темноту. Баки стал проблемой. Сентиментальной, морализирующей проблемой. Но пока что — необходимой. Он был его связью с прошлым, с человечностью, которой Стив так искусно притворялся. Но если эта связь начнёт тянуть его назад, мешать его истинной природе... Стив закрыл глаза. Война предоставляла множество возможностей. Не только для славы. Но и для... несчастных случаев. Первый серьёзный раскол в его новом мире произошёл. И Хоумлендер-Стив уже составлял в уме планы, как с этим расколом поступить. Мирно. Или нет. Воздух за стенами кафе был прохладным и густым, пахнущим свободой и пеплом. Стив вышел под предлогом проверить периметр, но на самом деле ему нужно было пространство. Разговор в казарме оставил в нём неприятный осадок — не раскаяние, а раздражение. Слабость. Сентиментальность. Он ненавидел напоминания о своём прошлом «я», а Баки вёл себя как живое такое напоминание. Именно в этот момент он увидел её. Она стояла у колодца, наливая воду в канистру, при свете луны и одного уцелевшего фонаря. Девушка в хорошо сидящей, но простой форме медсестры или связистки, под командованием Пегги. Молодая, лет двадцати, с тёмными волосами, убранными под пилотку, и чётким, сосредоточенным профилем. Её звали Лорейн, как он позже узнал. Рядовой. Стив наблюдал за ней секунду. В её движениях была какая-то трогательная серьёзность, смешанная с усталостью. И в нём что-то щёлкнуло. Не просто желание. Потребность. Потребность доказать самому себе свою власть, свою неотразимость. Стереть раздражение от сегодняшнего дня чем-то приятным, примитивным, принадлежащим ему. Он вышел из тени, и его появление было настолько бесшумным для такого крупного человека, что она вздрогнула, обернувшись. Увидев его, её глаза расширились. Не от страха. От того самого узнавания, смешанного с благоговением, которое он теперь видел повсюду. —Капитан! — она выпрямилась, почти роняя канистру. —Не беспокойтесь, солдат, — его голос прозвучал мягко, успокаивающе. Он подошёл ближе, и свет фонаря выхватил его идеальные черты, сияние безупречной формы под расстёгнутым верхом мундира. — Вам помочь? — Нет-нет, я справлюсь, сэр, — заторопилась она, но её взгляд не мог оторваться от него. —Лорейн, да? — спросил он, делая вид, что припоминает. Он, конечно, не помнил. Но он видел её где-то на заднем плане рядом с Пегги. —Да, сэр, — она покраснела, что было видно даже в тусклом свете. —Вы сегодня много работали. Видел, как подвозили бинты на площадь, — сказал он, и в его словах была неподдельная, тёплая забота. Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до интимной. — Это было тяжело. То, что там было. Она опустила глаза, смущённая и польщённая, что он заметил её, говорил с ней. —Это... да. Но мы справились. С вашей помощью. — С нашей, — поправил он мягко, снова шагнув вперёд. Теперь между ними не было и полуметра. Он чувствовал её лёгкое, учащённое дыхание, видел, как вздрагивают её ресницы. — Иногда кажется, что вся эта война — только разрушение. Но в такие моменты... когда видишь таких, как ты, кто продолжает делать своё дело, несмотря ни на что... это напоминает, ради чего мы боремся. Это была чистейшей воды манипуляция. Использование своего статуса, своей харизмы, своей физической близости. Он наклонился чуть ниже, его голос стал бархатным, доверительным шёпотом, который проникал под кожу. —Ты очень смелая, Лорейн. И очень... красивая. Она не смогла сдержать лёгкий вздох. Её сопротивление, и без того хрупкое, растаяло под напором этого идеального, внимательного, могущественного существа. Для неё это был Капитан Америка. Национальный герой. И он смотрел на неё. Он не стал ждать формального согласия. Оно было в её глазах, в её покрасневших щеках, в том, как она не отступила. Он протянул руку, коснулся её щеки — нежно, почти отечески, а затем провёл пальцем по линии челюсти к подбородку. Потом поцеловал её. Это не был грубый поцелуй, как с Мэри Квилл. Это был поцелуй соблазнителя — уверенный, но нежный, обещающий что-то большее, чем просто секс. Обещающий избранность. Она ответила на поцелуй, сначала неуверенно, потом со всё нарастающей страстью. Он взял её за руку и повёл не в кафе, где спали его люди, а в маленькую, полуразрушенную кладовую рядом, которую они использовали под склад. Он прикрыл дверь, и тьма поглотила их, нарушаемая только полоской света из-под двери. *** То, что произошло в кладовой, было не актом любви, а ритуалом поклонения. Стив был методичен, внимателен, но в его действиях сквозила абсолютная, безраздельная власть. Он снимал с неё форму медленно, как разворачивает дорогой подарок, приглушённо комментируя каждую открывшуюся часть её тела шепотом, от которого у неё перехватывало дыхание: «Какая же ты прекрасная... Такая сильная... И такая мягкая...» Он использовал всё своё новое тело — его выносливость, его силу, его контроль — чтобы доставить ей удовольствие, но это удовольствие было вторично. Первично было его собственное наслаждение от обладания. От того, как она трепетала под его прикосновениями, как её стоны становились всё громче и отчаяннее, как она цеплялась за его могучие плечи, за его спину, впиваясь ногтями, полностью отдавшись силе и мифу, который он собой воплощал. Его собственная страсть была холодной, сконцентрированной, как луч лазера. Каждый её стон, каждый вздох его имени («О, Стив... Капитан!») был подтверждением его божественности. Он заглушал ею сегодняшние сомнения, уничтожал призрак того хилого Стива, о котором говорил Баки. Вот кто он теперь. Не тот, кому отказывали девушки. А тот, кто брал то, что хотел, и ему отдавались с благоговением. Его движения были неистовыми, но контролируемыми. Он поднимал её, прижимал к стене, ставил на колени — демонстрируя свою силу в самых откровенных позах, наслаждаясь её полной покорностью и восторгом. И когда кульминация настигла их обоих, его собственный крик был не криком страсти, а низким, победным рыком хищника, утвердившего своё господство. *** В кафе никто не спал. Стоны и приглушённые звуки, доносившиеся из-за тонкой стены кладовой, были слишком откровенными, чтобы их игнорировать. Дум-Дум усмехнулся в темноте. Гейб Джонс вздохнул. Морита и Дернье молча перевернулись на другой бок, стараясь не слышать. Но Баки лежал, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он узнал этот сдавленный, восторженный женский стон. И он знал, кто её издавал. Его сердце сжалось от знакомой, горькой боли. Снова. Он вспомнил десятки подобных сцен в Бруклине. Когда он, Баки, был центром внимания, магнитом для девушек. А Стив — его тенью. Милым, но невидимым. И как иногда, очень редко, какая-нибудь девушка обращала внимание на Стива, но только потому, что он, Баки, был рядом, создавая ауру успеха. И как потом Стив, уже один на один, терялся, не знал, что сказать, и шанс ускользал. А теперь... теперь всё перевернулось. Теперь Стив был солнцем, а он, Баки, — планетой на его орбите. И Стив брал то, что хотел, без усилий, просто потому что мог. И эта девушка, эта Лорейн... она смотрела на Стива так, как никогда ни одна девушка не смотрела на него, Баки. С обожанием, доходившим до исступления. Баки чувствовал не ревность. Чувство было более тёмным и сложным. Это было презрение, смешанное с болью. Презрение к тому, как Стив использовал свою новую силу, свой статус. Как он превращал всё — войну, дружбу, секс — в спектакль, где он был главной звездой. И боль от того, что его друг, тот принципиальный, хрупкий парень, исчез, растворился в этом самовлюблённом, бездушном идоле. Шум в кладовой затих. Послышались приглушённые слова, лёгкий смех — её, смущённый и счастливый, его — бархатный, довольный. Баки натянул спальный мешок на голову, пытаясь заглушить звуки. Но заглушить мысли было невозможно. Сегодняшний день, с его кровавым цирком и теперь вот этим... это было не то, за что он боролся. И человек в соседней комнате всё меньше походил на того, за кого он был готов умереть. Стив же, выйдя из кладовой и проводив Лорейн взглядом (она шла, словно парила на крыльях), вернулся в кафе с ощущением глубокого, холодного удовлетворения. Он видел взгляд Баки, мельком пойманный в темноте. Видел в нём боль и осуждение. Слабый, — подумал Стив без тени сожаления, укладываясь на свою койку. — Ты цепляешься за старые призраки. За старые правила. А в новом мире... правила пишу я. И с этой мыслью он уснул быстро и без сновидений, как довольный собой хищник.