Глава 7

Завод ГИДРЫ, спрятанный в швейцарских Альпах, был не похож на предыдущий. Он был больше похож на собор, посвящённый тёмной науке — готические шпили из стали и бетона, впивающиеся в свинцовое небо. Их цель был Арним Зола, ходячий мозг в тщедушном теле, второй после Эрскина создатель сыворотки. По данным разведки, именно он вёл работы над новым оружием, от которого у Говарда Старка шли мурашки по коже. «Батальон» высадился в кромешной тьме и пошёл на прорыв. На этот раз не было речи о скрытности. Стив шёл впереди, его щит был не защитой, а гильотиной, рассекающей ряды солдат ГИДРы. Он работал молча, с пугающей эффективностью. Ни театра, ни жестоких шоу — только чистая, безличная резня. Каждый выстрел, каждый удар был смертельным. Когда молодой техник в белом халате, заливаясь слезами, выбежал из-за consoles с криком «Kamerad! Nicht schiessen!» («Товарищ! Не стреляйте!»), Стив не замедлил шаг. Щит, брошенный с нечеловеческой силой, пронёсся по воздуху и снёс голову техника с плеч, прежде чем тот успел закончить фразу. Баки, стрелявший рядом, замер на секунду, увидев это. Не необходимое убийство в бою, а... ликвидацию. Холодную, как скала. Он встретился взглядом со Стивом, но тот уже шёл дальше, к центру комплекса, будто раздавил муху. И вот, в главном зале, среди искрящегося оборудования и витражей со стилизованными щупальцами, их ждал Он. Йохан Шмидт. Красный Череп. Он стоял, повернувшись к ним спиной, рассматривая что-то в гигантской пробирке. Когда он обернулся, даже видавшие виды бойцы «Батальона» содрогнулись. Его лицо... не было лицом. Это была алая, словно содранная кожа, маска с ужасающе чёткими чертами, в которых светился интеллект, безумие и абсолютная, леденящая душу убеждённость. — Капитан Америка, — произнёс Шмидт. Его голос был низким, безжизненным, как скрип ржавых петель. — Я ждал встречи. Последнее творение Эрскина. Его... раскаяние. — А ты — его ошибка, — парировал Стив, но его голос звучал не гневно, а с интересом. Он видел в Шмидте не монстра, а... отражение. Другой результат той же науки. Другой бог, претендующий на этот мир. —Ошибка? — Череп искажённо улыбнулся. — Нет. Я был первым. Его пробой пера. Слишком сильным, слишком чистым для его ограниченной морали. Он испугался. И создал тебя — послушного пса на поводке у сентиментальных идеалов. Как жалко. Стив почувствовал, как ярость, холодная и знакомая, закипает внутри. Его сравнивали с псом. С послушным. —Его идеалы умерли вместе с ним, — сказал Стив, медленно снимая щит с руки. — Остался только я. И они сошлись. Это была не битва людей. Это был танец титанов. Щит звенел, отскакивая от странного оружия Черепа, испускающего снопы синей энергии. Стив был быстрее, сильнее в ближнем бою. Но Шмидт — хитер, непредсказуем, его сила была иной, более грубой, взрывной. Они крушили зал, сметая оборудование, их удавы отдавались эхом в стальных сводах. Именно Шмидт, отброшенный ударом щита в стену, нажал на скрытую панель. —Если я не могу иметь этот мир, то его не получит никто! — проревел он, и по всему комплексу взвыла сирена, замигали красные огни. Самоликвидация. — Отход! — закричал Стив, но в его глазах не было паники. Был расчёт. Взрывная волна, потрясшая гору, отбросила их в разные стороны. Когда пыль осела, Красный Череп исчез, оставив после себя только дымящуюся воронку и чувство незавершённости. *** Их бегство с горы было адом. Завод взрывался сегментами, обрушивая тоннели. Они едва успели на замаскированный транспортный самолёт Гидры, который Стив с присущей ему наглостью решил использовать для побега. Дум-Дум занял место пилота (которого пристрелил), остальные едва успели вскочить на борт, когда позади них взрыв поглотил всё. Но покой был недолог. На хвост им сели два истребителя Гидры с характерными знаками. Пулемётные очереди прошивали фюзеляж. Самолёт трясло, как скорлупку. — Баки, на верхнюю турель! — скомандовал Стив, сам хватая штурвал, чтобы помочь Дугану уклоняться. — Остальные — держать люки! Не дать им десантироваться! Баки, обливаясь потом и кровью из пореза на лбу, вскарабкался к пулемёту в верхней огневой точке. Холодный ветар рвал его за лицо. Он видел, как один из истребителей заходит для нового захода. Прицелился, нажал на гашетку. Трассирующие пули прошили крыло нападавшего, и тот, задымив, начал терять высоту. Второй истребитель, видя это, решил действовать хитрее. Он пронёсся так близко, что Баки почувствовал жар выхлопа, и из его брюха вывалились две фигуры в чёрном — агенты Гидры с магнитными кошками. Они приземлились на крыло самолёта и начали пробираться к верхнему люку. — На крыле! — закричал Баки в переговорку и развернул пулемёт, но стрелять было почти невозможно, не попав по самолёту. Один из агентов уже подобрался к люку и начал его отрывать. Баки отстегнулся и бросился на него, вцепившись в рукопашную прямо на шаткой, обдуваемой ураганным ветром поверхности крыла. Это была отчаянная, неуклюжая борьба. Самолёт рыскал, пытаясь сбросить врагов. Баки зажал одного агента в захвате, но второй поднял пистолет. Выстрел прозвучал глухо, пуля просвистела рядом с ухом Баки. В этот момент самолёт резко качнулся, и Баки почувствовал, как его ноги теряют опору. Он скользнул по обледеневшему крылу, его пальцы судорожно впились в какой-то выступ, но он уже висел над пропастью, под ним — только облака и далёкие, как бисер, вершины Альп. — СТИИИВ! Люк распахнулся. На пороге показалась сине-красная фигура. Стив одним движением швырнул щит, который срезал второго агента, а затем устремился к Баки. Он упал на живот, протянув руку. Его могучая ладонь сомкнулась вокруг запястья Баки с силой стального капкана. На мгновение всё замерло. Баки висел в леденящем потоке, глядя снизу вверх в лицо своего друга. В те синие, ясные глаза. Он видел в них не страх, не панику. Видел решимость. И что-то ещё. Что-то холодное, оценивающее. Стив держал его легко, одной рукой. Его новая сила позволяла поднять Баки, как перышко. Он смотрел на него. Эти две-три секунды растянулись в вечность. В них промелькнуло всё: их детство, насмешки, спасение в переулке, боксёрский зал, война, сомнения Баки, его морализаторство, его слабость. Его преданность старому Стиву, тому, которого больше не было. Помеха, — промелькнула мысль в голове Стива, чистая и ясная, как альпийский лёд. И тогда он сделал не движение, а микроскопическую корректировку. Не отпустил. Он всего лишь чуть-чуть, на миллиметр, ослабил хватку. Не так, чтобы Баки сорвался сразу. Так, чтобы это выглядело как естественная реакция на очередной, особенно сильный порыв ветра или крен самолёта. Баки почувствовал это. Не падение. А изменение. В глазах Стива, в которых он искал спасения, он увидел не ошибку, а... выбор. И в этот миг он всё понял. Всю леденящую правду. Его пальцы, и без того онемевшие, разжались окончательно. Не от усталости. От ужасающего прозрения. — Прости... — прошептал Баки, но это было не к Стиву. Это было ко всему. К их дружбе. К тому, во что она превратилась. И он полетел вниз, в белоснежную бездну, его фигура мгновенно съёжилась, превратилась в точку, а затем исчезла в облаках. Стив отполз от люка, его лицо было непроницаемым. Он встал, отряхнулся. —Барнс не удержался, — сказал он голосом, в котором звучала сдержанная, почти профессиональная горечь. — Ветер сорвал его. Я... я не успел. В самолёте воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только рёвом двигателей. Дум-Дум, Джонс, Морита, Дернье — все смотрели на него. Они не видели момента ослабления хватки. Они видели, как капитан изо всех сил пытался удержать друга, и как того сорвало. Они видели боль на его обычно непроницаемом лице (искусно сыгранную). Они верили. Но в их памяти навсегда останется картина: их капитан, их непобедимый символ, стоящий у люка, смотрящий в пустоту, с которой только что исчез его лучший друг. И в этой тишине, среди воя ветра, родилась новая, ещё более прочная легенда — о Капитане Америке, который потерял своего брата в бою. Легенда, которая зацементирует его статус трагического героя. Стив повернулся к ним, и в его глазах горел уже новый огонь — не личный, а всепоглощающий. —Это была ГИДРА. И Красный Череп. Они заплатят за это. Все они заплатят. — Его голос был тихим, но он резал, как сталь. — А сейчас — берём курс на базу. У нас есть работа. Он прошёл в кабину, оставив своих потрясённых солдат наедине со своим горем и его новой, ещё более грозной и одинокой фигурой. Внизу, в ледяной бездне, не было ни звука. Только падающий снег да вечный ветер, сметавший все следы. Следы падения. И следы предательства. *** Неделя прошла в гуле военной машины, набитой новыми планами, сводками и похоронами, которых не было — тело Баки не нашли. Стивен Роджерс нёс своё горе, как полагается национальному герою — с достоинством, сжатыми челюстями и ледяной решимостью в глазах. На публике. Наедине с собой он чувствовал лишь холодную пустоту и глухое удовлетворение от решённой проблемы. Баки был слабым звеном. Сентиментальным, морализирующим, напоминающим о том, кем он был. Теперь его не было. И всё же... иногда, в редкие моменты тишины, его посещали странные мысли. Если сравнить этот жалкий мир с его прошлой жизнью, то Баки был... единственным. В Vought у него не было друзей. Были подчинённые, поклонники, враги, любовницы. Но не человека, который заступился бы за него, когда он был никем. И в своей вседозволенности, в своём божественном статусе Хоумлендера он перегибал палку так, что в итоге оказался один против всех, и его уничтожили. Баки... Баки был ошибкой? Или он сам допустил ошибку, избавившись от него? Мысль была неприятной, и он гнал её прочь. Сильные не сомневаются. Они действуют. Именно в таком настроении он сидел в полумраке офицерского бара на базе в Англии. Не пил — его новый метаболизм сводил действие алкоголя на нет. Просто сидел, уставившись в пустой стакан, его идеальный профиль был обращён к стене. Одиночество было ему к лицу — оно делало его трагичным, глубоким. — Опять здесь, капитан? Он поднял взгляд. Пегги Картер стояла рядом, сняв пилотку, её тёмные волосы были слегка растрёпаны. В её глазах не было обычной стальной выверенности. Была усталость. И понимание. — Агент Картер, — кивнул он, жестом приглашая её сесть. — Не могу уснуть. —И я, — призналась она, садясь на соседний стул. Бармен молча поставил перед ней стакан виски. Она покрутила его в пальцах. — О нём? Стив сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. —Да. Всё время. — Он повернулся к ней, и его лицо в тусклом свете лампы казалось не маской героя, а лицом человека, несущего неподъёмный груз. — Знаешь, как мы познакомились? Мне было семь. Меня трое старшеклассников загнали в тупик. Я уже был готов... не знаю, на что. А он появился. Боксёр, даже тогда. Все его боялись. И он просто... разогнал их. Словом. Потом подобрал мою книгу из лужи, отряхнул и сказал: «Механика? Серьёзное чтение». Он говорил тихо, голос его потерял бархатную публичность, стал более обыденным, человечным. —Он привёл меня в свой зал. Учил стойке. И никогда, понимаешь, никогда не понимал, зачем он это сделал. Спрашивал его. Говорил: «Бак, почему? Я же был просто кашляющей обузой». А он просто пожимал плечами: «Потому что это было правильно». — Стив усмехнулся, но в усмешке была горечь. — И при нём меня никто не трогал. Его боялись. А я... я хотел быть как он. Сильным. Уверенным. Чтобы меня тоже уважали. Боялись. Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки на столешнице. —А теперь... теперь я сильнее его в тысячу раз. И я не смог его удержать. Это была гениальная ложь, сотканная из правды. Она показывала его уязвимым, благодарным, разбитым. Идеальная приманка для такой, как Пегги. Пегги слушала, не перебивая. Потом отхлебнула виски. —Он бы тобой гордился, — сказала она, но не как утешение, а как констатацию. — Не тем, что ты сильнее. А тем, что ты используешь эту силу. Что ты здесь. —Этим его не вернёшь, — прошептал Стив, опустив голову. Играя роль до конца. Пегги смотрела на него долгим, проницательным взглядом. Потом неожиданно сказала: —Мой отец был армейским офицером. Старой закалки. Он считал, что место женщины — на кухне и на балу, а не с картой и пистолетом в руках. Наши отношения были... минным полем. Каждый мой успех был для него личным оскорблением. — Она говорила ровно, без жалости к себе. — Я поступила на службу, когда он был в Индии. Узнал из письма. Ответа не прислал. Она помолчала, глядя в золотистую жидкость в стакане. —А моя первая любовь... он был лётчиком. Красивый, самоуверенный, думал, что небо принадлежит ему. Погиб во время учений. Нелепо. Из-за глупой ошибки механика. Я тогда поняла, что в нашей профессии нет места для хрупких вещей. Для сантиментов. Они только мешают видеть цель. И только больно ранят, когда их отрывают. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В этот момент между ними не было капитана Америки и агента Картер. Были два солдата, израненных войной и потерей, видящих в глубине глаз друг друга знакомые тени. Искра. Не романтическая, а искра понимания. Признание того, что они оба — существа, поднявшиеся вопреки всему, ценой всего, и теперь несущие своё бремя в одиночку. Стив смотрел на неё, и впервые за долгое время его интерес был не стратегическим, а... почти подлинным. Она была сильной. По-настоящему. Не силой мускулов, а силой воли. И в этой силе было что-то, что заставляло его забыть на мгновение о своём превосходстве. Она была равной. Он протянул руку, собираясь коснуться её руки, лежащей на столе. Его движение было медленным, не требующим, а предлагающим контакт, разделённое молчаливое признание. — Капитан Роджерс? Агент Картер? Голос был молодой, смущённый, и он врезался в момент, как нож в масло. Они оба вздрогнули и отдернулись. В дверях бара стояла рядовой Лорейн. Она была бледна, её форма была безупречной, но в глазах читалась смесь трепета, ревности и солдатской дисциплины. Она смотрела на Стива тем взглядом, который он так хорошо знал — обожающим, принадлежащим. А потом её взгляд скользнул на Пегги, и в нём мелькнуло что-то острое, почти враждебное. — Простите за беспокойство, — сказала Лорейн, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вас срочно вызывают в штаб, капитан. Полковник Филлипс. И вас тоже, агент Картер. Поступили новые данные о передвижении Золы. Мгновение, та искра, та хрупкая связь — испарились. Маски вернулись на место мгновенно. Пегги встала, её лицо снова стало профессиональной маской. — Спасибо, рядовой. Идём, капитан. Стив медленно поднялся. Он посмотрел на Лорейн, и в его взгляде не было ни тепла, ни того бархатного интереса, что был в кладовой. Был лишь лёгкий кивок начальника подчинённой. Потом он взглянул на Пегги, и между ними промелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое — сожаление? Раздражение? Признание, что момент упущен? — Идём, — просто сказал он. Он прошёл мимо Лорейн, не глядя на неё. Пегги последовала за ним. Лорейн осталась стоять в дверях бара, глядя им вслед, её кулаки были сжаты. Она чувствовала ту связь, что была между ними секунду назад. И понимала, что для него она была лишь мимолётным увлечением, соломинкой в море его славы, в то время как агент Картер... агент Картер была чем-то другим. Стив шёл по коридору, его шаги были твёрдыми. Мгновение слабости прошло. Баки был мёртв. Пегги оставалась сложной, но необходимой фигурой на его шахматной доске. А Лорейн... Лорейн была напоминанием. Напоминанием о том, что даже боги иногда опускаются до уровня своих поклонников, но никогда не должны забывать, кто они на самом деле. Война продолжалась. И у него не было времени на сантименты. Даже на те, что казались почти настоящими.