Глава 8

Штаб пахло кофе, табаком и напряжённым ожиданием. Полковник Филлипс сдвигал флажки на карте, его лицо было вырезано из гранита. —Разведка вышла на след. Небольшая база ГИДРЫ, перевалочный пункт. Там должны находиться три ключевых агента, отвечающих за логистику оружия Золы на Западном фронте. И, по некоторым данным, ещё один учёный — доктор Фенхофф, бывший помощник Золы, специалист по энергетике их чёртовых пушек. Он мог сбежать или его спрятали после поимки Золы. Задача: проникнуть, взять всех четырёх живьём. Мне нужны их мозги и их языки. Капитан? Стив стоял, скрестив руки, его взгляд был устремлён на точку на карте. Не на задачу. На возможность. Красный Череп ускользнул. Эти люди могли знать, где он. Или куда движется ГИДРА. —Понятно, полковник. Живыми. — Он произнёс это ровно, без эмоций. База располагалась в подземном бункере под разрушенным аббатством. «Батальон» подошёл ночью, как тени. На этот раз Стив позволил Морите и Дернье проявить своё мастерство — они обошли патрули, обезвредили сигнализацию. Всё шло по плану, с точностью часового механизма. Первые два агента, застигнутые врасплох в комнате связи, даже не успели поднять тревогу. Дум-Дум и Джонс скрутили их эффективно и молча. Третьего, того, что был старше и, судя по нашивкам, важнее, нашли в кабинете, лихорадочно уничтожающим документы. Увидев Стива в дверях, он с перекошенным от ужаса лицом потянулся не к оружию, а к гранате на столе. Стив действовал на рефлексе. Он не бросил щит. Он рванулся вперёд с такой скоростью, что был лишь синим размытым пятном. Его рука, предназначенная для того, чтобы выбить гранату, со всей мощью суперсолдата врезалась в грудную клетку агента. Раздался глухой, влажный хруст, похожий на ломающиеся ветки. Тело отбросило к стене, где оно осело, оставляя кровавый след. Граната, так и не активированная, покатилась по полу. В кабинете воцарилась тишина. Дум-Дум замер с кляпом в руке. Джонс прищурился. Морита и Дернье переглянулись. Они все слышали приказ: «живыми». Стив подошёл к телу, наклонился. Агент хрипел, изо рта шла пена с кровью. Его глаза, полные непонимания и боли, смотрели на сине-красного бога, который только что его убил. —Он тянулся к гранате, — сказал Стив просто, без оправданий. Его голос был холоден. — Помешать не успел. Искалечил. Теперь он бесполезен. Он выпрямился и безо всякого выражения лица наступил каблуком на горло хрипящему агенту, добивая его. Звук был тихим, окончательным. — Учёный, — напомнил Гейб Джонс, нарушая гнетущее молчание. Доктора Фенхоффа, тщедушного человека в очках, нашли дрожащим в потайной комнате за стеной. Его взяли без проблем. *** Они доставили пленных на заброшенную ферму, которую использовали как временную точку. Двух живых агентов и Фенхоффа бросили в сырой, пахнущий плесенью погреб. Учёного оставили в стороне — с ним должны были работать другие. Агенты же были делом Стива. Он спустился вниз один. Его бойцы остались наверху, слушая. Сначала были вопросы. Обычные. На немецком. Голос Стива звучал спокойно, почти вежливо. Потом последовал первый удар. Не кулаком — он бы убил сразу. Открытой ладонью по лицу. Звук был резким, шлёпающим. Затем — звук рвущейся ткани, крик. Стив не кричал. Он говорил. Тихим, ровным голосом, который был страшнее любого рёва. — Где Красный Череп? Где следующая база? Где оружие? Ответов не было. Только стоны, проклятия, потом — мольбы. Наверху, Дум-Дум пытался закурить, но руки дрожали. Джим Морита отвернулся, глядя в темноту. Жак Дернье сидел, сжав голову руками, его собственная ненависть к нацистам бледнела перед холодной, методичной жестокостью, доносящейся снизу. Гейб Джонс стоял, прислонившись к стене, его лицо было каменным, но мышцы на челюсти играли. Из погреба донёсся новый звук. Не крик. Хруст. Чистый, недвусмысленный звук ломающейся кости. Потом — оглушительный, нечеловеческий визг, который внезапно оборвался. Тишина. Затем — голос Стива, всё такой же ровный, чуть хриплый от напряжения: —Ты видел? Он не хотел говорить. А ты? Хочешь говорить? Послышался сдавленный лепет, полный ужаса. Ещё вопросы. Потом — ещё один удар. И ещё. И наконец — тяжёлый, мягкий стук, будто мешок с песком упал на земляной пол. Шаги по лестнице. Тяжёлые, размеренные. Стив появился в проёме. На его униформе и перчатках были тёмные брызги. Его лицо было спокойным, только в уголках губ играла тень чего-то, похожего на разочарование. Он вытирал руки тряпкой. — Ничего полезного, — констатировал он. — Трусы. Сломались раньше, чем стали полезны. — Он бросил окровавленную тряпку. Его взгляд обвёл своих людей. Дуган не мог поднять глаза. Морита смотрел в пол. Дернье был бледен как смерть. Только Джонс встретился с ним взглядом, и в его глазах Стив прочитал не осуждение, а понимание. Понимание того, на что способен их капитан. — Что с учёным? — спросил Джонс, его голос был хриплым. —Он наш. Его доставят Старку. — Стив сделал паузу, его ледяные глаза заставили каждого почувствовать их вес. — А то, что было здесь... — он кивнул в сторону погреба, — остаётся здесь. Вы ничего не видели. Вы ничего не слышали. Выполнили задание, взяли учёного, агенты оказали сопротивление и были убиты в перестрелке. Понятно? Это не был вопрос. Это был приказ. Приказ, подкреплённый тем, что они только что услышали. Подкреплённый памятью о том, как сорвался с самолёта сержант Барнс, который тоже начал задавать вопросы. Один за другим они кивнули. Молча. Не из лояльности. Из страха. Страха перед тем, кто стоял перед ними. Не перед Капитаном Америкой. Перед тем, что скрывалось под сине-красным трико. — Хорошо, — сказал Стив, и на его лице снова появилась тень той публичной улыбки, но сейчас она выглядела жутко. — Убираемся. Работы ещё много. Он прошёл мимо них, и они расступились, как тростник перед торпедным катером. Они шли за ним, но теперь между ними лежала не просто субординация. Лежала пропасть. Пропасть, наполненная стонами из погреба и леденящим пониманием: их лидер был не просто жёстким солдатом. Он был чем-то другим. И они теперь были соучастниками, связанными молчанием и кровью, которую они не проливали, но которую позволили пролить. Страх — вот что теперь держало «Батальон» вместе. И Стив знал это. И его это устраивало. Это было даже надёжнее слепой веры. *** Отлично. Эта сцена показывает, как Стив манипулирует и использует Лорейн для собственного удовлетворения и подтверждения своего статуса, в то время как его публичная карьера сталкивается с первыми серьёзными препятствиями. Вот глава. --- Глава 16: Искры в пепле Неделя простоя. Для солдата — редкая удача. Для суперсолдата, в чьих жилах кипела ярость и потребность в действии, — пытка. Полковник Филлипс, получив отчёты о «перестрелке» на базе ГИДРЫ и допросе учёного Фенхоффа (который, к слову, оказался ценнее золота для Старка), смотрел на Стива не с одобрением, а с тяжёлым подозрением. — Трое агентов, Роджерс. Трое. И ни одного живого? — Филлипс ходил по кабинету, как тигр в клетке. — Учёного вы взяли, хорошо. Но языки, Роджерс! Мне нужны их языки! А не отчёты о том, как они «оказали яростное сопротивление». Слишком чисто. Слишком... удобно. Стив стоял по стойке смирно, лицо — маска почтительного внимания. —Они были фанатиками, сэр. Предпочли смерть плену. Мы не успели их обезвредить. —Вы, — подчеркнул Филлипс, останавливаясь перед ним, — не успели? Ты, который одним щитом валит взвод? — Он покачал головой. — Ладно. Доказательств нет. Но слух уже пошёл. Даже среди наших. Ты становишься... непредсказуемым. Пока новые разведданные не поступили, ты и твоя команда — в резерве. На полигоне. Тренируйся. И дай остыть слухам. «Резерв». Это слово жгло Стива изнутри хуже любого пламени. Его отстраняли. Ставили на полку, как опасную игрушку. Вся ярость, всё унижение от его прошлой слабости, которое он думал, что похоронил, поднялось с новой силой. Он был богом! А они смели его отстранять? Именно в таком настроении, блуждая по базе как призрак в сине-красном трико (которое теперь казалось ему не доспехами, а клеткой), он снова увидел её. Лорейн. Она выходила из походной прачечной, неся аккуратно сложенную форму. Увидев его, она замерла, и на её лице смешались восторг, страх и смущение от их последней встречи в баре. Она сделала нерешительный шаг, чтобы пройти мимо, опустив глаза. — Рядовой, — остановил он её. Его голос звучал не так, как обычно — не командный и не ослепительно-доброжелательный. Он звучал... устало. По-человечески устало. Она остановилась, подняв на него огромные глаза. —Сэр? —Лорейн, — сказал он, подойдя ближе. Он не использовал её звание. Использовал имя. Это был уже другой уровень близости. — Я хотел извиниться. За тогда. В баре. Я был... — он сделал паузу, словно подбирая слова, — не в себе. Потеря Баки... она давит. И я повёл себя грубо. Проигнорировал тебя. Это было непрофессионально. И не по-дружески. Это была блестящая ложь. Смесь правды (он действительно был «не в себе», но от ярости, а не от горя) и лести («не по-дружески»). Он видел, как её защитная броня дала трещину. — О, капитан, нет... вам не за что извиняться, — залепетала она, краснея. — Я всё понимаю. Я... я сама не должна была... — Ты всё сделала правильно, — перебил он мягко. — Ты выполняла приказ. Просто... иногда даже капитанам Америкам нужен перерыв. От всего этого. — Он обвёл рукой базу, этот мир приказов, смертей и подозрительных взглядов. — Не хочешь составить компанию? Просто выпить? Без званий. Без... всего этого. Он предложил ей бегство. И она, загипнотизированная его вниманием, его уязвимостью (искусной, но такой убедительной), не могла отказать. --- Они сидели в том же баре, но в дальнем углу. Он не пил. Она — немного вина. Он говорил. Не о войне. О чём-то отвлечённом. Спрашивал о ней, о её доме в Огайо, о том, как она решила пойти на службу. Он слушал, кивал, его синие глаза были прикованы к её лицу с такой интенсивностью, что у неё перехватывало дыхание. Он создавал иллюзию, что в этот момент для него в мире существует только она. Искра, которая промелькнула тогда с Пегги, была другого рода — искра равных, понимания боли. Искра с Лорейн была иной — это была искра обожания, разожжённая до белого каления его вниманием. Он был богом, снизошедшим до смертной, и она готова была молиться на него. Когда бар начал закрываться, он предложил пройтись. Они вышли в прохладную ночь, и его рука случайно коснулась её. Потом — уже не случайно. Его пальцы сплелись с её пальцами. Она не сопротивлялась. Её сердце колотилось так, что, казалось, её услышат на другом конце базы. Он привёл её не в свою казённую комнату, а в небольшой складской ангар на окраине, где хранились части разобранного самолёта. Это было их убежище. Их пещера. --- В отличие от их первой встречи в кладовке, здесь не было спешки. Стив был методичен, почти нежен, но в этой нежности сквозила та же абсолютная власть. Он снял с неё форму медленно, как в первый раз, но теперь его движения сопровождались шёпотом — не комплиментами, а признаниями. — Ты не представляешь, как тяжело носить эту маску каждый день, — шептал он, целуя её шею, развязывая шнуровку на её блузке. — Быть символом для всех. И ни для кого — человеком. — Для меня ты человек, — выдохнула она, и в её голосе была такая преданность, что Стив почувствовал прилив почти животного удовлетворения. Да. Вот оно. Обожание. Чистое, безоговорочное. — Только с тобой, — солгал он, его губы скользили ниже, к ключице, к груди. — Только здесь... я могу быть просто собой. Он уложил её на груду мягких брезентовых тентов. Лунный свет, пробивавшийся через запылённое окно, выхватывал её обнажённое тело и его могучую, скульптурную фигуру, нависшую над ней. Он не просто вступил в неё. Он впустил её в свой миф. Каждое его движение было не только физическим актом, но и актом посвящения. Он использовал всю свою выносливость, весь контроль над телом, чтобы довести её до исступления раз за разом. Он заставлял её кричать его имя так громко, что эхо разносилось по пустому ангару, но ему было всё равно. Это были гимны в его честь. Когда она, обессиленная, уже не могла ничего просить, он перевернул её, взял сзади, одной рукой прижимая к себе, другой — зажимая ей рот, чтобы её стоны стали приглушёнными, личными, только для него. Для него это был не секс. Это был ритуал подтверждения. Подтверждения его силы, его привлекательности, его власти над кем-то, кто видел в нём бога. Это заглушало гнев от отстранения, от подозрений Филлипса. Здесь, в этой пыльной темноте, он был по-прежнему всемогущ. Он был Хоумлендером, принимающим поклонение от самой преданной из паств. Когда всё закончилось, он лежал на спине, глядя в тёмные стропила крыши, а она прильнула к его могучей груди, её пальцы нежно касались его идеальных мышц, как будто проверяя, реально ли это. — Я никогда... — начала она, но слова застряли у неё в горле. —Знаю, — сказал он, и в его голосе звучала странная, почти отеческая нежность. — Я знаю. Он знал, что это ничего не значит. Что она — просто удобный способ сбросить напряжение, подтвердить свою силу. Но в этот момент, слушая её ровное, умиротворённое дыхание, он чувствовал не презрение, а... удовлетворённость собственника. У него было всё. Сила. Слава. И теперь — безоговорочное поклонение в самой интимной форме. Даже если весь остальной мир начинал сомневаться, здесь, в его личном культе, сомнений не было. Он знал, что это не может длиться вечно. Что Лорейн, со всей её преданностью, была слабой, временной забавой. Но пока что... пока что это было именно то, что ему было нужно. Искра в пепле его временного поражения. Искра, которую он разжёг сам и которой был готов наслаждаться, пока она горела. *** Ангар, где они коротали вынужденный простой, больше походил на склеп. Воздух был спёртым, пахнущим машинным маслом, пылью и немытой мужской потливостью. Но настоящий гнетущий запах был другим — запахом страха и невысказанных мыслей. «Батальон» формально тренировался. Дум-Дум Дуган молотил по тяжелому мешку, но его удары были лишены обычного азартного бешенства. Они были тяжёлыми, вдумчивыми, как будто он пытался выбить из мешка ответы на вопросы, которые боялся задать вслух. Бам. Бам. Бам. Гейб Джонс сидел на ящике из-под снарядов, разбирая и собирая свой карабин с противоестественной скоростью, его движения были резкими, почти злыми. Он не смотрел ни на кого. Джим Морита чертил что-то углём на куске фанеры — сложные схемы, маршруты, но его взгляд был расфокусированным. Он видел не линии, а лицо того молодого агента ГИДРЫ, которое превратилось в кровавую маску под ударами капитана. И тишину, что последовала потом. Жак Дернье просто сидел, уставившись в стену, обхватив голову руками. Каждый хруст кости из того погреба отзывался в нём новым приступом тошноты. Его собственная ненависть была горячей, яростной. Ненависть капитана была... ледяной. Безличной. Как работа мясника. Тишину нарушил Дум-Дум, прекратив избивать мешок. Он вытер пот со лба тыльной стороной руки и тяжело опустился на соседний ящик. —Чёрт возьми, — выдохнул он хрипло, не глядя ни на кого. — Как же он его... сделал? Никто не спросил «кого». Все знали. Агента в погребе. Того, чьи крики сначала были полны ненависти, потом — боли, потом — животного ужаса, а потом... просто оборвались. — Он выполнял задачу, — глухо сказал Гейб, не отрываясь от затвора своего карабина. — Враги. Фашисты. Они того заслужили. —Заслужили? — Джим Морита отложил уголь. Его голос был тихим, но острым. — Заслужили быть запытанными насмерть без суда? Даже если они и были скотами, мы что, становимся такими же, чтобы с ними бороться? Капитан... он не спрашивал. Он не допрашивал. Он ломил. Пока не сломал. Обоих. — Баки говорил, — прошептал Дернье, не поднимая головы. Его акцент стал гуще от эмоций. — Он говорил, что с капитаном что-то не то. Что сила... что-то в нём перекосила. Я не хотел верить. Думал, это ревность. Или... сожаления о прошлом. — А теперь веришь? — бросил Дум-Дум, и в его голосе впервые зазвучала не грубая сила, а растерянность. — Я его уважаю. Чёрт, я бы пошёл за ним в ад и обратно. Он вытащил нас из той дыры. Он — сама сила. Но сегодня... сегодня я посмотрел ему в глаза, когда он вышел из того погреба. Знаете, на что это было похоже? Он выдержал паузу, обводя взглядом остальных. —На то, как смотришь на раздавленного жука. Ни злости, ни удовольствия. Просто... констатация. Факт. Как будто он не людей только что... а мусор вынес. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. — Некоторым людям, — медленно, подбирая слова, начал Морита, — независимо от того, хорошие они или плохие... нельзя иметь такую силу. Потому что она стирает грань. Между целью и действием. Между врагом и... просто препятствием. Баки это чувствовал. И мы теперь чувствуем. — Он наш командир, — упрямо повторил Гейб, но в его упрямстве уже не было прежней уверенности. Была попытка ухватиться за дисциплину, за порядок, чтобы не упасть в пучину этого нового, страшного понимания. — Он ведёт нас к победе. Его методы... жёсткие. Но война жёсткая. —Это не методы, Джонс! — взорвался Дернье, подняв наконец голову. Его глаза были красными. — Это... это сумасшествие! Хладнокровное, расчётливое сумасшествие! Он приказал нам молчать! Не как командир. Как... как соучастник. Он втянул нас в это! В свою игру! Слово «игра» прозвучало особенно жутко. Вспомнились «гладиаторские бои» на площади. Спектакль. Игра на публику. А в погребе... игра для себя. — А что мы можем сделать? — тихо спросил Дум-Дум, и в его вопросе звучала беспомощность гиганта, столкнувшегося с чем-то, что нельзя сломать кулаком. — Доложить Филлипсу? Сказать, что наш супергерой-капитан — психопат? Нам не поверят. Он — Капитан Америка. А мы... мы просто солдаты, которые «завидуют» или «не выдерживают давления». Нас списали со счетов. А его... — он кивнул в сторону, где предположительно был Стив, — его защищает весь миф. Весь этот проклятый цирк с плакатами. Они замолчали. Страх был теперь многослойным. Страх перед капитаном. Страх перед тем, что они видели. И страх за себя — ведь они были теперь связаны молчанием. Они были свидетелями. И в войне счёты со свидетелями часто сводят очень быстро. Особенно если свидетельства могут разрушить идеал. — Мы просто делаем свою работу, — окончательно сказал Гейб, вставляя последнюю деталь в карабин со щелчком, который прозвучал слишком громко в тишине. — Следим за своими спинами. И за языком. Баки был его другом. Посмотрите, где теперь Баки. Эта последняя фраза, произнесённая без эмоций, повисла в воздухе леденящим приговором. Они все посмотрели друг на друга, и в их глазах читалось одно и то же: ужасающая догадка, которую никто не осмеливался озвучить. Ветер. Неудачная хватка. Или... расчёт? Нейтралитета больше не существовало. Гейб Джонс, пытавшийся цепляться за нейтралитет и дисциплину, теперь тоже был на стороне страха. Он не был «за» Стива. Он был запуган им. И понимал, что любое неверное движение, любое слово может сделать их следующими — то ли в списке «несчастных случаев» на войне, то ли в следующем погребе, где задают вопросы, на которые нет правильных ответов. Они разошлись, не договорившись ни о чём, кроме одного: молчать. Выживать. И наблюдать. Потому что тень, которую отбрасывал их капитан, становилась всё длиннее и чернее, и скоро она могла накрыть их всех. А убежать от собственной тени невозможно.