Глава 9

Простой закончился так же внезапно, как и начался. Разведка, наконец, выдала ниточку — сеть мелких баз снабжения ГИДРЫ на севере Франции. Не стратегические объекты, а перевалочные пункты, склады. Полковник Филлипс, всё ещё недовольный, но зажатый в тиски необходимости что-то делать, отрядил «Батальон» на их «зачистку». Формальная задача: уничтожить инфраструктуру, захватить документы, по возможности — пленных для допроса. Для Стива это был не приказ. Это был наконец-то шанс. Он вёл свою команду не как офицер, а как гончая, учуявшая кровь. С тех пор как они покинули базу, в его глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. База за базой они брали с пугающей эффективностью. Но эффективность эта была нового рода. Он больше не устраивал шоу, как на площади. Не было места для зрелищ. Была только работа. Щит гудел в темноте, сметая часовых. Его кулаки ломали двери и кости с одинаковой безжалостностью. Он брал пленных, но не для передачи разведке. Он брал их для себя. В подвалах захваченных бункеров, в каморках охраны, пока его люди (молчаливые, бледные, выполняющие приказы на автомате) собирали документы и минировали склады, Стив устраивал свои импровизированные допросы. Короткие, жестокие, безо всяких прелюдий. Он не спрашивал о расположении частей вермахта или о поставках бензина. У него был один вопрос, который он вбивал кулаками, прикладом, голыми руками: — Где Красный Череп? Первые двое ничего не знали. Или делали вид. После них оставались лишь окровавленные, бесформенные комки в углу. Третий, какой-то пожилой унтер-офицер с умными, испуганными глазами, сломался после того, как Стив, не меняя выражения лица, медленно, один за другим, сломал ему пальцы на левой руке. — Я... я только слышал... слухи! — захлёбывался он, слюна и кровь стекали по подбородку. — На севере! Замок... старый замок Вольфсбург... не на картах... там лаборатория... может быть он... Стив внимательно слушал, его лицо было каменным. Потом кивнул, словно поблагодарив за информацию. И опустил щит ребром на горло солдата, одним резким движением. Хрип, затем тишина. Он вышел к своим, вытирая брызги с дужки щита. —Здесь чисто. Следующая точка — в десяти милях к северо-востоку. Старая лесопилка. Готовьтесь к движению. Он не поделился информацией о замке. Это было его. Его добыча. Его цель. Через два дня, после «зачистки» ещё трёх ничего не значащих пунктов, он якобы «наткнулся» на след, ведущий в горы. «Местные указали», — коротко бросил он, и отряд, не смея перечить, двинулся за ним. Замок Вольфсбург, вписанный в скалу, и правда не был на картах. И это было не просто убежище. Это была крепость. Когда они приблизились, их встретили не обычные патрули, а отряд элитных солдат ГИДРЫ в чёрной блестящей броне, со странным, жужжащим оружием. Завязался бой, самый ожесточённый за всю их кампанию. Именно здесь Стив, наконец, выпустил всё. Вся ярость от простоя, от подозрений, от напоминаний о слабости — всё выплеснулось наружу. Он был неудержим. Он ломал броню голыми руками, вырывал оружие из рук, швырял людей в стены с такой силой, что те не поднимались. Он шёл вперёд, к сердцу замка, оставляя за собой дорогу, вымощенную трупами. В центре, в зале, напоминавшем алтарь с витражами, изображавшими щупальца, его ждали. Не Красный Череп. Его личная гвардия. И среди них — высокий, худой офицер с маниакальным блеском в глазах, тот самый, что, вероятно, командовал здесь. Стив даже не стал тратить время на разговоры. Он просто пошёл в атаку. Это был танец смерти, где он был и музыкой, и танцором, и палачом. Он уничтожил гвардию за минуты. Офицера схватил за горло, поднял в воздух. — Череп. Где? — его голос был сиплым от напряжения, но в нём не было вопросов. Был приказ. Офицер,задыхаясь, выдавил: —Ушёл... на север... настоящая база... не здесь... это... ложный след... В глазах Стива вспыхнула ярость, такая чистая и белая, что казалось, он сейчас испепелит человека взглядом. Он сжал пальцы. Хруст трахеи прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Он бросил бездыханное тело к своим ногам. Ликвидации Красного Черепа не было. Был тупик. Ловушка, на которую он, в своей жажде, клюнул. Он стоял посреди зала, тяжело дыша, его идеальная форма была испачкана копотью и кровью. Внутри бушевала буря. Его обманули. Его. Он развернулся и вышел, не оглядываясь на свой отряд, на разрушенную крепость. На обратном пути он был мрачен и молчалив, как грозовая туча. *** Доклад полковнику Филлипсу был образцом военной лаконичности и лжи. «Обнаружили и уничтожили несколько баз снабжения. Вступили в бой с силами ГИДРЫ в укреплённой точке. Уничтожили противника. Данных о местонахождении командного центра не получено». Филлипс смотрел на него, на его безупречно отчётливое, но замкнутое лицо. —Пленные? —Оказывали ожесточённое сопротивление, сэр. Взяты не были. —Как всегда, — пробурчал полковник, но спорить не стал. Результаты налицо: уничтоженная инфраструктура врага. Цель, вроде бы, достигнута. — Ладно. Отдыхайте. Но будьте наготове. Мы отправляем разведчиков на север, проверить ваши... находки. Посмотрим, не оставили ли они нам какой-нибудь сюрприз. Стив отдал честь и вышел. Его это не волновало. Пусть отправляют разведчиков. Пусть ищут ловушки. Его собственная охота только начиналась. Он получил вкус. Он почувствовал силу врага, его хитрость. И это его не испугало. Это его возбудило. Наконец-то достойный противник. Не эти жалкие солдатики, а кто-то равный. Почти равный. Он вернулся в свой барак, где его команда молча раскладывала и чистила оружие. Они боялись поднять на него глаза. Он прошёл мимо них, не говоря ни слова, и заперся в своей комнате. Он сел на койку, глядя на свои руки. Руки, которые только что выжимали жизнь из тел, ломали сталь, но так и не дотянулись до главной цели. Хорошо, Шмидт, — думал он, и на его губах появилась узкая, безрадостная улыбка. — Играешь в прятки. Прячься лучше. Потому что когда я тебя найду... о, когда я тебя найду... это будет не просто победа. Это будет демонстрация. Всему миру. И тебе в первую очередь. Кто здесь настоящий бог. Охота продолжалась. И хищник только вошёл во вкус. Комната была спартанской, как и всё на военной базе: голые стены, железная койка, простой стол. Единственной роскошью было большое, потрескавшееся по углам зеркало в раме из темного дерева, оставшееся, вероятно, от прежних хозяев. Стив Роджерс стоял перед ним, но видел не Капитана Америку. Он видел отражения. Наслаивающиеся, как плёнки на старом киноплёнке. Верхний слой был идеален. Широкие плечи, сужающиеся к узкой талии, рельеф мышц, проступающий даже под простой хлопковой майкой. Лицо — высеченное из мрамора, с ясными синими глазами и сильным подбородком. Совершенство. Тот самый идеал, который продавали на плакатах. Он поднял руку, сжал кулак. Бицепс напрягся, стал твёрдым, как гранит. Сила пульсировала под кожей, живая, готовая к действию. Но это была... ограниченная сила. Сила человеческого пика, помноженная на что-то, да, но всё же клетка. Он помнил другую силу. Ту, что позволяла парить в небесах, не чувствуя тяжести. Ту, что вырывалась из глаз багровым светом, испепеляющим всё на своём пути. Ту, перед которой трепетали миллионы, не из-за патриотизма, а из страха и потребности. Мысль о прежней силе вызвала другое отражение. Не в зеркале. В памяти. Райан. Его сын. Мальчик с такими же, как у него, глазами, но без той ледяной пустоты. Мальчик, которого он... что? Любил? В той извращённой, собственнической манере, на которую он только был способен? Райан был его продолжением. Его наследником. И в то же время — живым укором. Напоминанием о том, что даже боги могут создавать нечто хрупкое, неконтролируемое. Что случилось с Райаном после его падения? Жив ли он? Ненавидит ли? Или, что хуже, стал таким же, как он? Мысль заставила что-то дрогнуть глубоко внутри, в том месте, где когда-то, возможно, жили какие-то подобия отцовских чувств. Но теперь это место было заполнено лишь чёрной, вязкой смолой ярости и сожаления. Не о сыне. О потере контроля. Он отвернулся от зеркала, сел на койку, уставившись в стену. Его разум, острый и циничный, работал без остановки. Раньше я был помешан на славе. На внешности. На том, чтобы меня обожали. Он усмехнулся про себя, беззвучно. И что? Я её получил. Самую настоящую. Я был Богом. И это было... правильно. Так и должно было быть. Но теперь он знал и другую сторону. Унизительную, всепоглощающую слабость. Тело, которое предавало с каждым вдохом. Взгляды, полные не обожания, а жалости или презрения. Полную беспомощность. Он прошёл через это. Выжил. И возненавидел это на клеточном уровне. Если бы была возможность вернуть лишь одну силу... одну из моих старых... Он закрыл глаза, представляя. Не полёт. Полёт был свободой, да, но здесь, в этом примитивном мире, он и так был быстрее и сильнее любого. Лазерное зрение. Вот что он хотел. Ту абсолютную, безоговорочную способность уничтожать. Не бросать щит, не бить кулаком. Просто смотреть — и стирать с лица земли. Чтобы даже мысль о неповиновении испарялась, испепелённая багровым взглядом. Эта сила была бы символом. Не защитника. Судьи. И палача. Он снова посмотрел на свои руки в зеркале. Руки Капитана Америки. Руки, которые жали, спасали, били врагов на плакатах. Они были сильны. Но они были... приземлёнными. Они требовали контакта, усилия. В них не было той божественной, непостижимой мощи, которая отделяла его от этих жалких муравьёв раз и навсегда. Баки... мысль о нём проскользнула, как холодный сквозняк. Баки видел в нём человека. Друга. И за это поплатился. Потому что человек — это слабость. Друг — это уязвимость. А бог... у бога нет друзей. У бога есть поклонники и враги. И врагов нужно стирать. Он встал, подошёл к зеркало вплотную. Его отражение заняло весь обзор. Он смотрел в свои собственные синие глаза, пытаясь найти в них ту самую искру, ту иномирность, что была у него раньше. Ту уверенность, которая была не маской, а сутью. — Я был на дне, — прошептал он своему отражению. — Я знаю вкус грязи под ногтями, вкус собственной беспомощности. И я поднялся. Сильнее. Но не настолько сильнее. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, и он ударил им по зеркалу. Не со всей силой — лишь так, чтобы паутина трещин разбежалась от точки удара, исказив его идеальное лицо, разбив его на десятки кривых осколков. В каждом осколке теперь был свой, искажённый Капитан Америка. В одном — насмешливый, в другом — яростный, в третьем — пустой. И в каждом он видел отблеск того, кем был: Хоумлендером, смотрящим на мир с высоты, которого здесь, в этом жалком отражении, не было. Он отступил, глядя на разбитое зеркало. Удовлетворения не было. Была лишь знакомая, гложущая жажда. Жажда той, настоящей силы. Жажда снова быть тем, перед кем трепещут не потому, что он символ надежды, а потому, что он — конец всему. Он развернулся и вышел из комнаты. Война с ГИДРОЙ, с Красным Черепом — это было важно. Но в глубине души он понимал, что это лишь промежуточный этап. Его настоящая война была с самим этим миром, с его ограничениями, с его жалкими представлениями о героизме. И он выиграет её. Он найдёт способ. Он вернёт себе всё. И тогда... тогда он посмотрит на это разбитое зеркало, и его отражение, наконец, будет соответствовать тому, кто он есть на самом деле. Не Капитан. Не Стив. А нечто большее. Нечто, что не нуждается ни в каких зеркалах, потому что весь мир будет отражать лишь его волю. *** Информация, выжатая из Арнима Золы, оказалась золотой жилой. Не просто базы снабжения, а настоящие узлы: лаборатории по производству компонентов для энергетического оружия, центры связи, тренировочные лагеря. «Батальон» превратился в карающий молот, который Стив обрушивал на эти точки с методичной, безжалостной яростью. Они больше не брали пленных для допроса. Приказ Стива был прост и неоспорим: —Уничтожать всех. Солдат, учёных, инженеров, прислугу. Каждого, кто носит их форму или дышит их воздухом. Никаких свидетелей. Никаких пощады. Первые две базы пали, как перезрелые плоды. Это была уже не война, а зачистка. Стив шёл впереди, его щит и кулаки работали как части гигантской мясорубки. Его люди следовали за ним, стреляя почти автоматически, их лица застыли в масках шока и глубочайшего внутреннего отчуждения. Они выполняли приказ. Они боялись не выполнить. Третья база была меньше, замаскирована под лесозаготовительный участок. Сопротивление было недолгим. Когда стрельба стихла, они начали прочёсывать бараки и сараи, добивая раненых, как и приказано. Именно в одном из сараев, за грудой ящиков, их нашёл Дернье. Не солдата. Мальчишку. Лет шестнадцати, в простой, грубой одежде лесоруба, бледного как полотно, дрожащего, прижавшегося к стене. — Не стреляйте! Пожалуйста! — его голос срывался на визг. — Я не с ними! Я... я ненавижу их! Моего отца... они его завербовали, он работает у них механиком! Я ненавижу его за это! Я прятался! Я хотел сбежать! Дернье замер, его пистолет был направлен на юношу, но палец не давил на спуск. Он смотрел в испуганные, полные слёз глаза. В них не было хитрости агента. Был чистый, животный страх и отчаяние. Он видел в них отражение собственного страха когда-то, отражение ненависти к системе, которая сломала его жизнь. В проёме сарая появилась сине-красная тень. Стив. —Что за задержка, Дернье? — его голос был ровным, без эмоций. —Капитан... это... мальчик. Говорит, не с ними. Ненавидит отца, который с Гидрой. Стив подошёл, его массивная фигура заполнила пространство. Он оглядел мальчика холодным, оценивающим взглядом, как энтомолог рассматривает насекомое. —Правда? — спросил он по-немецки. Его тон был почти вежливым. —Да! Клянусь! — захлёбывался подросток. — Они заставляли меня работать, таскать дрова... Я не хотел! Отец... он говорит, это будущее... а я... — Будущее, — повторил Стив задумчиво. Потом повернулся к Дернье. — Прикончи его. В сарае повисла ледяная тишина. Дернье замер, его рука с пистолетом дрогнула. —Капитан... он же ребёнок... Он говорит... —Он говорит то, что хочет, чтобы мы услышали, — перебил Стив, не повышая голоса. Но в нём появилась опасная, стальная нить. — Его отец — ГИДРА. Он жил здесь. Дышал этим воздухом. Он — потенциальный враг. А потенциальных врагов, сержант, уничтожают. До того, как они станут настоящими. Это приказ. Исполнить. Дернье стоял, как вкопанный. Его совесть, его собственная человечность, которую он думал, что похоронил в ненависти, восстала с невероятной силой. Убить солдата в бою — одно. Холодно казнить мальчишку, который молил о пощаде... это было за гранью. За любой гранью. —Я... я не могу, — выдохнул он, и его голос дрогнул. —Ты осмелился мне перечить? — Голос Стива стал тише, но от этого он стал в тысячу раз страшнее. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Дернье. — Ты забыл, что такое дисциплина? Ты забыл, кто здесь отдаёт приказы? В этот момент в сарай зашёл Дум-Дум Дуган, услышав спор. Он увидел сцену: капитан, Дернье с опущенным пистолетом, и плачущего мальчика в углу. Он всё понял без слов. В его глазах мелькнула борьба. Но это была не борьба морали. Это была борьба страха. Страха перед капитаном, который уже доказал, что не терпит неповиновения. И страха стать следующим, кто окажется на его пути. — Дуган, — сказал Стив, не отводя взгляда от Дернье. — Сержант Дернье отказывается выполнять приказ. Выполни его ты. Дум-Дум замер на секунду. Он посмотрел на мальчика. Потом на Стива. На его лицо, в котором не было ни гнева, ни злости — лишь холодное ожидание. Он вспомнил погреб. Вспомнил, как сорвался Баки. Вспомнил приказ молчать. Он поднял свой автомат. Его лицо было искажено гримасой, в которой было всё, кроме решимости. Это было лицо человека, который хоронит последние остатки себя. —Прости, пацан, — хрипло пробормотал он, больше себе, чем кому-либо. Раздалась короткая, оглушительная очередь. Тело подростка дёрнулось и осело на пол, оставляя на стене алый веер. Звенящая тишина. Дернье смотрел на тело, его собственное лицо было серым, пустым. Он больше не чувствовал ничего. Только ледяную пустоту. Стив медленно кивнул. —Хорошо, Дуган. — Затем он повернулся к Дернье. Его голос стал ледяным, режущим. — А тебя, сержант, я не забуду. Ты поставил свои сомнения выше приказа. Выше нашей миссии. В военное время это называется трусостью. Или изменой. Запомни: следующий раз, когда ты посмеешь мне перечить, я не буду тратить время на слова. Ты понял меня? Дернье не ответил. Он не мог. Он лишь стоял, глядя в пустоту. — Я сказал, ты понял?! —Так точно, капитан, — выдавил наконец Дернье, его голос был чужим, мёртвым. —Отлично. — Стив развернулся к выходу. — Убедись, что тут никого не осталось. Затем на выход. У нас ещё одна точка. Последняя на сегодня. И, Дернье, — он обернулся на пороге, его силуэт был чёток на фоне дневного света, — если я увижу ещё одну тень сомнения на твоём лице, ты присоединишься к этому отбросу. Яснее ясного? Он ушёл. Дум-Дум, избегая смотреть в глаза Дернье, поспешил за ним. Дернье остался один в сарае с телом мальчика и запахом пороха. Он медленно опустился на колени, не из-за молитвы, а потому что ноги больше не держали. Он смотрел на свои руки. Руки, которые не выстрелили. И чувствовал себя не лучше, чем Дум-Дум. Он был трусом. Он позволил убить невинного. И теперь был связан с этим преступлением так же прочно, как и все они. Моральный компас «Батальона» был не просто сломан. Он был растоптан в грязи, и на его месте теперь зияла только чёрная дыра страха и приказа. И в центре этой дыры, как тёмное солнце, сияла фигура их капитана, для которого человеческая жизнь стала лишь разменной монетой в его личной войне. Они покинули базу, направляясь к последней отмеченной на карте Золы точке. Но теперь они шли не как команда. Они шли как пленники. Пленники своего командира и собственного молчания. И с каждым шагом последняя точка на карте казалась не целью, а очередной ловушкой, из которой не будет выхода.