Часть 2

На следующее утро начались занятия. Сабина, заняв свою привычную позицию на первой парте в кабинете Защиты от Темных искусств, с холодным любопытством наблюдала, как в класс входили ученики. Её взгляд скользнул по Гарри Поттеру и его друзьям. Особенно она задержалась на Гермионе Грейнджер — та, казалось, впитывала знания всей кожей. И вот вошел он. Профессор Люпин. В свете дня он выглядел еще более изношенным и... человечным. Это раздражало. — Доброе утро, — его голос был тихим, но он завладел вниманием класса. — Начнем с того, что оставим учебники закрытыми. Сегодня мы поговорим о том, чего нельзя найти на страницах книг. О инстинктах. Сабина почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Это было провокацией. Прямой вызов. — Инстинкты, — продолжил Люпин, медленно прохаживаясь между рядами, — это древний язык нашего тела. Они предупреждают нас об опасности, которую разум может не успеть осознать. Запах дыма, вкус испорченной пищи... или безотчетная тревога при встрече с незнакомцем. Он остановился прямо напротив ее парты. Их взгляды встретились. — Мисс Дейн, — произнес он, и в классе повисла тишина. — Не могли бы вы поделиться, что ваши инстинкты подсказывают вам прямо сейчас? Все взгляды устремились на нее. Она ощутила легкую панику, которую тут же подавила волной холодной ярости. Он проверял ее. Пытался вывести на чистую воду. Сабина медленно поднялась. Ее поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен. — Мои инстинкты, профессор, — ее голос прозвучал четко и насмешливо, — подсказывают мне, что самый опасный хищник — это тот, кто умеет мастерски скрывать свои когти под маской доброты. Рон Уизли тихо присвистнул. Гермиона бросила на него осуждающий взгляд. Люпин не моргнув глазом выдержал ее взгляд, но в его глазах мелькнуло что-то тяжелое — не гнев, а скорее усталое понимание. — Проницательное замечание, — парировал он. — И совершенно верное. Но что, если эта маска — не обман, а защита? Чтобы не напугать тех, кто не готов увидеть правду? Он отвернулся, обращаясь ко всему классу, будто между ними ничего не произошло. Но напряжение осталось висеть в воздухе, как запах грозы. После урока, когда ученики хлынули в коридор, Сабина задержалась, чтобы положить книгу в сумку. Она почувствовала чье-то присутствие. Рядом стояла Луна Лавгуд, ее светлые глаза смотрели на Сабину с бездонным спокойствием. — Вам не стоит его бояться, — сказала Луна своим мечтательным голосом. — Он не один из тех, кто кусается. По крайней мере, не так, как вы думаете. Сабина резко обернулась. —Я его не боюсь. — Нет, — Луна покачала головой, и ее серьги-пробки колыхались. — Вы боитесь. Но не его. Вы боитесь того, что он видит. Вибрипы пустоты вокруг вас стали очень яркими, когда он смотрел на вас. Они питаются скрываемой болью. Прежде чем Сабина успела что-то ответить, Луна уплыла по коридору, оставив ее наедине с неприятной правдой, высказанной вслух. Возможно, эта странная девчонка была опаснее профессора Люпина. Она видела слишком много. А тем временем Ремус Люпин, стоя у окна в своем кабинете и глядя на простиравшиеся поля, снова почувствовал то самое раздражение, смешанное с чем-то острым и тревожным. Он не просто чувствовал ее сущность. Он чувствовал в ней ту же самую одинокую борьбу, что вел сам. И это пугало его больше, чем любые вампирские клыки. Вечером в замке царило непривычное беспокойство. Полная луна, огромная и яркая, плыла в небе, заливая окрестности холодным, безжалостным светом. Ремус Люпин, побледневший и напряженный, еще днем извинился перед Дамблдором и удалился в свой кабинет, сказав, что его ежегодная болезнь обостряется при лунном свете. Воздух в Запретном лесу в ночь полнолуния был густым и звенел от магии. Сабина шла сквозь чащу, её движения были бесшумными, а всё тело напряжённым от голода. Полная луна будила в ней древний инстинкт, и притворство в Большом зале, когда она ковырялась в еде, лишь усиливало тошноту. Ей была нужна кровь. Свежая, горячая. Именно тогда она наткнулась на него. Ремус Люпин стоял на коленях возле небольшой полянки, его плечи судорожно вздрагивали. Рядом с ним, на искорёженном мхе, лежало молодое полупрозрачное существо — единорожок. Его шея была разорвана укусом, слишком большим и жестоким для любого обычного хищника леса. Агония превращения заставила волка в Ремусе наброситься на первое попавшееся живое существо. Люпин, всё ещё сохранявший разум благодаря Зелью Оборотня, с ужасом смотрел на своё дело. В его глазах стояла такая боль и самоотвращение, что на мгновение Сабина забыла о голоде. Но лишь на мгновение. Сладковатый, невероятно мощный запах магической крови ударил ей в ноздри, сводя с ума. Кровь единорога — чистейшая, полная древней магии. Это был пир. Она бесшумно вышла из тени. —Профессор? — её голос прозвучал притворно-испуганно. Он резко обернулся, заслоняя собой тело единорога, его лицо исказилось гримасой стыда. —Уходите! — его голос был хриплым, почти рыком. — Сию же секунду! Но Сабина уже не слушала. Её взгляд был прикован к тёмной лужице, растекавшейся по серебристому мху. Голод затмил всё. Она опустилась на колени с другой стороны от умирающего существа, её движения были неестественно быстрыми. — Я... я пытаюсь ему помочь, — солала она, больше для себя, чем для него. Её пальцы дрожали, когда она прикоснулась к ещё тёплому боку единорога. Люпин, сражённый новой волной боли, сжался, не в силах ничего сделать. Он видел, как она склонилась над раной, но не как целительница. Её поза была слишком напряжённой, слишком... жаждущей. Он видел, как её плечи вздрогнули, и услышал тихий, сдерживаемый звук — не плач, а нечто похожее на подавленный стон наслаждения. В этот момент из леса донёсся голос Хагрида: «Ремус? Ты тут? Я слышал шум!» Сабина молниеносно отпрянула. Она провела рукой по губам, смахивая малейшие следы, её глаза, полные животного удовлетворения, на мгновение встретились с его полными ужаса. Она успела. Всего несколько глотков, но сила магической крови уже разливалась по её венам, утоляя мучительный голод. Когда Хагрид вывалился из чащи, он застал душераздирающую сцену: Ремус Люпин, бледный и дрожащий, сидел возле мёртвого единорога, а Сабина Дейн, вся вымазанная в крови, притворялась, что пытается зажать рану на его шее. — О, боже мой! Ремус! Малая! — ахнул Хагрид. —Я... я пыталась помочь, — сказала Сабина, и её голос дрожал уже с идеальной, рассчитанной искренностью. — Но было слишком поздно. Люпин смотрел на неё. Он видел остатки того дикого блеска в её глазах, скрытого под маской шока. Он чувствовал её запах — не запах страха или отвращения, а запах... насыщения. И он всё понял. Он понял, что она не пыталась спасти единорога. Она пировала на его трупе, пока он, монстр, стоял на коленях в своём стыде. И теперь они были связаны этой ужасной, кровавой тайной. Он — убийца. Она — падальщик. И оба — притворщики. — Да, — прошептал Ремус, глядя прямо в её внезапно ставшие невинными глаза. — Слишком поздно. Извините, я упустил этот важный момент. Давайте исправим и напишем сцену в доме Хагрида, сохраняя напряжение и вынужденное взаимодействие. Воздух в Запретном лесу в ночь полнолуния был густым и звенел от магии. Сабина шла сквозь чащу, её движения были бесшумными, а всё тело напряжённым от голода. Полная луна будила в ней древний инстинкт, и притворство в Большом зале, когда она ковырялась в еде, лишь усиливало тошноту. Ей была нужна кровь. Свежая, горячая. Именно тогда она наткнулась на него. Ремус Люпин стоял на коленях возле небольшой полянки, его плечи судорожно вздрагивали. Рядом с ним, на искорёженном мхе, лежало молодое полупрозрачное существо — единорожок. Его шея была разорвана укусом, слишком большим и жестоким для любого обычного хищника леса. Агония превращения заставила волка в Ремусе наброситься на первое попавшееся живое существо. Люпин, всё ещё сохранявший разум благодаря Зелью Оборотня, с ужасом смотрел на своё дело. В его глазах стояла такая боль и самоотвращение, что на мгновение Сабина забыла о голоде. Но лишь на мгновение. Сладковатый, невероятно мощный запах магической крови ударил ей в ноздри, сводя с ума. Кровь единорога — чистейшая, полная древней магии. Это был пир. Она бесшумно вышла из тени. —Профессор? — её голос прозвучал притворно-испуганно. Он резко обернулся, заслоняя собой тело единорога, его лицо исказилось гримасой стыда. —Уходите! — его голос был хриплым, почти рыком. — Сию же секунду! Но Сабина уже не слушала. Её взгляд был прикован к тёмной лужице, растекавшейся по серебристому мху. Голод затмил всё. Она опустилась на колени с другой стороны от умирающего существа, её движения были неестественно быстрыми. — Я... я пытаюсь ему помочь, — солала она, больше для себя, чем для него. Её пальцы дрожали, когда она прикоснулась к ещё тёплому боку единорога. Люпин, сражённый новой волной боли, сжался, не в силах ничего сделать. Он видел, как она склонилась над раной, но не как целительница. Её поза была слишком напряжённой, слишком... жаждущей. Он видел, как её плечи вздрогнули, и услышал тихий, сдерживаемый звук — не плач, а нечто похожее на подавленный стон наслаждения. В этот момент из леса донёсся голос Хагрида: «Ремус? Ты тут? Я слышал шум!» Сабина молниеносно отпрянула. Она провела рукой по губам, смахивая малейшие следы, её глаза, полные животного удовлетворения, на мгновение встретились с его полными ужаса. Она успела. Всего несколько глотков, но сила магической крови уже разливалась по её венам, утоляя мучительный голод. Когда Хагрид вывалился из чащи, он застал душераздирающую сцену: Ремус Люпин, бледный и дрожащий, сидел возле мёртвого единорога, а Сабина Дейн, вся вымазанная в крови, притворялась, что пытается зажать рану на его шее. — О, боже мой! Ремус! Малая! — ахнул Хагрид. —Я... я пыталась помочь, — сказала Сабина, и её голос дрожал уже с идеальной, рассчитанной искренностью. — Но было слишком поздно. Люпин смотрел на неё. Он видел остатки того дикого блеска в её глазах, скрытого под маской шока. Он чувствовал её запах — не запах страха или отвращения, а запах... насыщения. И он всё понял. Он понял, что она не пыталась спасти единорога. Она пировала на его трупе, пока он, монстр, стоял на коленях в своём стыде. И теперь они были связаны этой ужасной, кровавой тайной. Он — убийца. Она — падальщик. И оба — притворщики. — Да, — прошептал Ремус, глядя прямо в её внезапно ставшие невинными глаза. — Слишком поздно. — Ну, идёмте, идёмте, нечего тут торчать! — Хагрид, не терпя возражений, взял Ремуса под локоть, а Сабину мягко, но настойчиво подтолкнул в спину, направляя к своему дому. — Вам обоим сейчас покой нужен, а не допросы! Он буквально втолкнул их в уютную, тесную хижину. Воздух здесь был густым и тёплым, пахло дымом, печёными ягодами и собачьей шерстью. Огромный пёс Фанг лениво поднял голову у камина, вильнул хвостом и снова улёгся. Сабина замерла у порога, её взгляд скользнул по гигантскому пирогу на столе, связкам трав под потолком и ружью в углу. Каждое её чувство было на взводе. Этот дом был полон жизни, грубой и простой, и он давил на неё, напоминая о том, что она здесь чужая. Чужая, с высохшими следами чужой крови на рукавах мантии. Ремус, бледный и разбитый, машинально опустился на грубую лавку, уставившись на свои дрожащие руки. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым — и от превращения, и от того, что натворил его волк, и от того, что стало свидетелем его позора. — Сидите, сидите! — Хагрид суетился у печи, громко гремел чайником. — Сейчас чаю крепкого накрою, с мёдом! Лучшее средство от нервов. Для обоих! — Он бросил на них взгляд, полный искреннего сочувствия. — Бедная девочка, вся трясётся, а ты, Ремус, выглядишь, будто в тебя гром стрекнул. Он поставил перед ними две дымящиеся кружки. Пар поднимался густыми клубами. Ремус автоматически обхватил свою, пытаясь впитать в ледяные пальцы хоть каплю тепла. Сабина лишь вежливо прикоснулась к ручке своей кружки, даже не пытаясь поднести её к губам. Вид горячей жидкости вызывал у неё тошноту. — Я... я, наверное, должна вернуться в замок, — произнесла она, и её голос прозвучал слабо и неестественно. — Просто приму снотворное... — Какой ещё замок! — рявкнул Хагрид, усаживаясь напротив них с такой грохотом, что задрожала вся хижина. — Выпейте сначала, согрейтесь. Обоим. Ремус, я ж тебе говорил, не ходи в лес в такую ночь! Говорил! Ну, видел бы ты себя! И бедную ученицу чуть не придавило павшим деревом, пока ты... э-э-э... исследовал окрестности! Хагрид сам придумал версию, и она была на удивление удобной. Ремус сжал кружку так, что она чуть не треснула. — Да, Хагрид, — глухо ответил он. — Я был неосторожен. Мисс Дейн... проявила удивительную храбрость, пытаясь помочь тому... существу. Его слова повисли в воздухе, налитые скрытым смыслом. «Храбрость». Какая ирония. — О, да ладно, — Сабина заставила себя сделать вид, что пьёт. Она лишь смочила губы. Жидкость была безвкусной и обжигающей. — Любой бы на моём месте сделал то же самое. Они снова замолчали, избегая взглядов. Хагрид, удовлетворённый, что всё более-менее уладилось, принялся рассказывать о том, как ему жалко единорожка, и как он завтра же пойдёт искать следы неведомого хищника. Каждое его слово было пыткой для Ремуса и едкой насмешкой для Сабины. Они просидели так целый час. Час притворства, укромных взглядов и тягостного понимания, что теперь у них есть общий, ужасный секрет. Секрет, который заставил их стать сообщниками, даже оставаясь врагами. Когда они наконец вышли от Хагрида, холодный ночной воздух ударил им в лица, словно очищая их от притворного уюта хижины. Они постояли в молчании, глядя на тёмные башни замка. — Мисс Дейн... — начал Ремус, но слова застряли у него в горле. Что он мог сказать? «Спасибо, что не выдали»? Или «Мне отвратительно от того, что я видел»? Сабина обернулась к нему. В лунном свете её черты были резкими, а глаза — твёрдыми. Вся притворная слабость исчезла. — Не стоит, профессор, — её голос снова стал холодным и острым, как лезвие. — Давайте просто... забудем об этой ночи. Вы — о том, что видели. А я — о том, что сделала. Договорились? Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла к замку, оставив его одного с его стыдом, её тайной и гнетущим осознанием, что забыть это будет невозможно.