Глава первая

Пальцы, зажимающие струны, и рука, держащая смычок, воспроизводили пока еще несмелые минорные звуки. В этом звуке таилось зарождение истории, обещающей развиться до немыслимой степени драматизма и отчаяния. Скрипка всегда играет на крепко натянутых нитях души, тронешь — и весь ряд содрогнется в прекрасной, очищающей боли. Именно этому я всегда учила своих учеников: обращаться с инструментом как с самым точным и верным губителем и одновременно врачевателем душ. Слушатель должен испытывать катарсис, должен захотеть уронить слезу и ощутить, как прекрасен этот миг, когда он слышит звуковое переложение нот. Соня, попробовав первые из них, проникла в саму суть мелодии и с чувством разогналась, развивая историю. Я сидела на диване и наблюдала за каждым движением ее рук, кончиков пальцев и даже едва шевелящихся от нажима ногтей. Когда она закончила продолжительным движением смычка на немного сбившейся «ре», я вскочила с дивана и захлопала в ладоши. — Я знала, что у тебя получится! — без раздумий я подошла и коротко ее обняла. — Нужно было просто немного сосредоточиться. Девочка выглядела смущенной. — Что, прям все-все получилось? — Ну, ты немного смазала конец, и твою осанку надо чуть подправить, но в остальном... — пришлось остановить себя, пока я не наболтала восприимчивому маленькому ребенку кучу слишком профессиональной чепухи, которая ей пока была не нужна. — Соня, ты правда большая молодец. Передай своим родителям, что я тебя очень хвалила. Договорились? — А ты разве не останешься на чай? Мама и папа совсем скоро... — Прости, мне нужно бежать на работу. Плечи Сони поникли. — В кофейню, да? — В кофейню. — Когда-нибудь, — переменившись в лице с радостью заявила она, — ты будешь зарабатывать ку-у-учу денег на своих концертах! Я рассмеялась. — Обязательно, дорогая. Основной проблемой являлся тот факт, что, выходя от своих учеников и направляясь на работу, я становилась жутко злой и раздраженной. Настроение переключалось резко как тумблер. Благодарность работе за деньги не имела границ, но и усталость границ не имела. Когда-то работа в сфере гостеприимства всегда казалась мне эстетичной, волшебной. Будучи семнадцатилетней девчонкой, я часто ходила в кофейню в своем провинциальном городке и наблюдала, с какими виртуозностью и мастерством местные бариста готовили мне карамельный капучино: все эти выверенные плавные движения руками, взаимодействие с холдером, кофемолкой, а потом уже и кофемашиной. Мой взгляд с восхищением задерживался и на официантах в выглаженной строгой форме, которую те содержали в чистоте и аккуратности настолько, словно от этого зависела их зарплата; они плавно передвигались между столиков с подносами, вежливо улыбались и с чуткостью угадывали желание о повторении восхитительных напитка и десерта... Тогда перспектива попробовать себя в этой сфере и правда казалась мне привлекательной, но теперь я не пила карамельный капучино, предпочитая терпкий американо на скорую руку, и не считала, что работа в общепите — апогей моих профессиональных грез. К тому же, с самого детства у меня было совершенное иное предназначение. Лола, моя сменщица, встретила меня неприязненным взглядом за то, что я опоздала на пять минут, тем самым продлив ей смену. Она была моей ровесницей, но для двадцатитрехлетнего возраста она казалась слишком недовольной и ворчливой. Действительно, кто из нас имел привилегию быть бессовестно счастливым? Она скинула грязный, в молочных разводах, фартук в подсобке, молча забрала свои деньги и ушла. В первые дни работы пришлось столкнуться не только со сложной аппаратурой, но и с тем фактом, что теперь мне приходилось работать с людьми, а не с музыкальными инструментами. Люди самых разных возрастов и складов характера маячили перед глазами и взаимодействовали со мной — кто-то дольше, кто-то на более короткое время, но ко всем ним нужно было моментально учиться притираться. В этой тусклой чикагской кофейне на окраине радовало только одно — пианино, стоявшее около стены между столиками. Оно было старым, расстроенным и звучащим только тогда, когда сюда приходили с детьми, решившими попробовать себя в роли музыканта на десять минут, пока родители заказывали и ожидали свой заказ. Пару дней назад я настроила его до приличного звучания и иной раз садилась на потрепанную бархатную банкетку во время перерыва или если приходила на работу слишком рано. Мелодия, раздававшаяся из глубин моего самого любимого инструмента, быстро приводила меня в чувство, даже если я наигрывала обыкновенный «Собачий вальс». Этот рабочий день был тяжелым из-за потока людей, появлявшихся с такой частотой, будто мы в центре города. Убрав лужу под кофемашиной, которая иногда вела себя как капризная девица, я принялась вытряхивать использованный кофе из холдера. Он не всегда вытряхивался с первого удара об урну и мне явно пришлось бы повозиться, если бы краем глаза я не увидела тень, загородившую собой свет тусклых лампочек бара. Тень села точно за барную стойку. Я мельком взглянула на часы — до закрытия смены оставалось семь минут — и поняла, что не имею права отказать гостю. Я развернулась к нему. — Добрый вечер. Что желаете? В опустевшем баре щуплая фигура этого человека казалась насмешкой над пространством. Сколько он весил? Пятьдесят пять килограмм? В капюшоне на голове и кожаной косухе, он смотрел на меня продолжительно, но нечитаемо. Развернув ко мне лежащую на стойке барную карту, он показал пальцем на одну из позиций. — Двойной эспрессо? — уточнила я на всякий случай. Посетитель молчал. Только его палец все еще указывал на двойной эспрессо, который за сегодня я успела сделать двадцать раз. Если честно, меня раздражали гости, которые приходили под закрытие; Рита, начальница, еще утешала, мол, всех новичков это раздражает, а «побитые жизнью и опытом» бармены им даже радуются. Двойной эспрессо я приготовила быстро. — Ваш кофе, — как можно более дружелюбно произнесла я и поставила маленькую чашку перед посетителем. На мгновение я замерла — тот смотрел на меня все тем же продолжительным нечитаемым взглядом и молчал. Если честно, я не могла понять, кто передо мной: парень или мужчина. Возраст словно стирался из-за его одежды и длинных черных волос, выглядывающих из-под капюшона, и странной, неординарной внешности. Вспомнив про сахар, я взяла с бара два стика и положила перед ним, надеясь, что теперь угадала его пожелания. Но он продолжал смотреть. Мне стало жутко и неловко. Послав ему неуверенную дежурную улыбку, я развернулась и принялась заниматься своими делами. Бар должен был закрыться через три с половиной минуты и вот тогда уже можно будет замывать оборудование и полноценно убираться. За это время я успела помыть один холдер, а незнакомец в черном все продолжал сидеть на месте. При всей моей лояльности к любому, кто заказывал у нас что-либо из еды и напитков, я не выдержала. Отложив тряпку, я обратилась к гостю: — Прошу прощения, но мы уже закрыты и... Договорить мне было не суждено, потому что меня настойчиво шатнуло в сторону. Это была рука улыбающейся от уха до уха Риты. — Андреа, можно на тебя на минутку? Я немного опешила и, воспользовавшись этим, Рита отвела меня в сторону — в подсобку. — Умоляю, Бога ради, никогда не говори ему, что мы закрыты и не выпроваживай, — тихо начала говорить она.— Он всегда приходит под закрытие, и мы разрешаем ему сидеть, пока убираемся. И да — он на всех так смотрит, если тебя это смущает. Я ощущала себя странно, словно меня отчитывали за поведение, которое в обществе считается правильным. — Я не понимаю, — мои брови нахмурились. — Он что, звезда местного разлива? — Называй как хочешь, — Рита пожала плечами. — Если в тебе есть сострадание, ты не будешь его прогонять. — А причем тут... — Пошли уже. Закрываться пора. Я, знаешь ли, хочу выспаться перед завтрашней сменой. Я старалась вернуть себе непринужденный вид, словно только что мы с Ритой не разговаривали о нашем госте в подсобке, который, к слову, ушел ровно через десять минут, оставив недопитый эспрессо и нетронутые стики сахара. Я лишь пожимала плечами. У меня и без того хватало забот. Например, первой из них я считала приближающийся срок арендной платы за комнату. Такие моменты спускали меня с небес, где я видела себя великой женщиной-композитором, собирающей целые филармонии, на землю. Обычное, мирское довлело над высоким и заоблачным, которое иногда заполоняло голову. Жизнь сурова, и если ты закончил музыкальную школу экстерном, это не означало непременный достаток. Мне приходилось перебиваться с цента на цент и продумывать каждую свою покупку; работа в кофейне на полставки и репетиторство не давали нужного дохода. Да, я могла бы работать чаще и больше, но папа всегда говорил, что если и умирать за мечту, то только не способом переутомления. Я копила на собственную студию, где могла обучать всех желающих ремеслу музыки, но, если честно, пока что получалось не очень, учитывая непредвиденные траты наподобие увеличения суммы арендной платы и покупки новой скрипки, потому что моя пошла трещиной из-за падения со стены. — Когда ты переедешь в большой город, — говорил папа, — тебе может показаться, что все идет против тебя, но это просто этап жизни, который нужно пережить. Не города выплевывают людей обратно в провинции, это люди не удосуживаются принять новые правила игры. Что сказать, по папе я скучала очень сильно. Его упертость не позволила ему переехать вместе со мной, а если точнее — убежденность в том, что он повиснет «грузом» на моей шее. Но это было не так. Это никогда не было бы так. Пока что нам хватало звонков по видеосвязи на выходных, и совсем скоро, ближе к концу мая, я собиралась навестить его в родном городе. Если и было за что любить новый рабочий день, так это за тишину и спокойствие перед открытием заведения. Я спокойно отпирала ключом задний вход, лениво переодевалась в фирменную футболку, включала оборудование, настраивала помол под Шопена и записывала показатели в журнал. Рита, если был день ее смены, приходила позже, поэтому я могла насладиться умиротворением и одиночеством. До прихода первого гостя, разумеется. Это был день полноценной смены, потому что Лола, внезапно сделавшись милой и доброй, слезно попросила ее подменить. Утро, день и вечер прошли в суетливой возне — почему-то мои руки, всегда бережные и аккуратные с инструментами, были небрежны и неосторожны с другими предметами: случайно я пролила молоко из питчера, которое затекло под кофемашину, вытряхнула использованный кофе мимо мусорки, несколько раз сделала гостям не тот напиток... Что-то назревало. Интуитивно я словно предчувствовала это и, будучи эмоциональным человеком, сильно переживала до тех пор, пока не осталось десять минут до закрытия. Когда вчерашний хмурый и молчаливый гость сел за стойку и указал на эспрессо, я с облегчением выдохнула — сюрпризов не предвидится. Я была ему даже рада. — Всегда эспрессо, да? — меня отчего-то тянуло поговорить. — Я тоже считаю, что настоящий вкус кофе можно почувствовать, лишь выпив его в чистом виде. Я нажала на кнопку пролива, не оглядываясь на гостя и продолжая говорить: — Раньше я любила только капучино с карамельным сиропом. Иногда мне даже стыдно в этом признаться, поэтому обычно... Послышался скрип ножек по полу. Такой неприятный резкий звук, от которого у меня едва не свело челюсть. Обернувшись, я увидела только скрывшуюся в дверном проеме черную макушку. Это сбило меня с толку. Как минимум, я считала, что некрасиво, не предупредив, уходить, когда с тобой пытаются завязать пускай даже мимолетный, но дружеский контакт. В такие моменты я склонялась к мысли, что общество уже давно сошло с ума, раз перестало воспринимать своего ближнего как подобает — с уважением и тактом. Быть может, так оно и было, а, может быть, у меня было слишком хорошее воспитание. Я снова пожала плечами и принялась убираться. Готовый эспрессо оставила на стойке. Самым неприятным в уборке был вынос мусора. Я и мои сменщицы стабильно таскали на себе заполненный мусорный мешок объемом сто двадцать литров к бакам на задний двор, где располагалась курилка для посетителей. Чего уж там, мы с Ритой иногда тоже бегали курить, чтобы было чем заняться в перерыве. И вот, водрузив на спину мешок и молясь, чтобы оттуда ничего не потекло, я вышла к бакам. Вышла и на несколько секунд застыла, забыв, зачем я вообще сюда пришла. Мешок соскользнул со спины на асфальт. Тот загадочный человек в косухе сидел в курилке. Сперва могло показаться, что он просто вышел подышать свежим воздухом, но, во-первых, он сидел на земле, игнорируя лавку, а во-вторых, его дыхание было слишком шумным, сбивчивым и прерывистым, словно у сломавшегося паровоза. Возможно, ему требовалась помощь, и я осторожно подошла к нему, немного склонившись. — Эй, — мой голос был мягким и дружелюбным, — у вас все в порядке? В темноте приближающейся ночи я только заметила, как сильно у него ходят ходуном руки, пытающиеся обхватить напряженное тело. — Вам плохо? Мне вызвать скорую? Если бы он сказал мне хоть слово, я бы смогла угадать его пожелания или услышать какую-то просьбу, но он молчал, а из его горла только вырвался сип. Он отчаянно замотал головой. — Вы можете сказать, как вам помочь? — мне стало делаться дурно от этой жуткой ситуации. — Пожалуйста, скажите хоть слово. Вы астматик? У вас паническая атака? От немого по каким-либо причинам человека глупо ждать диалога, но я испытала облегчение, когда он пунктирно закивал при упоминании панической атаки. Информация не делала ситуацию легче, потому что я знала о признаках панической атаки, но мне еще никогда не доводилось помогать кому-либо ее побороть. В какой-то брошюре я читала, что при подобных приступах на человека накатывают беспричинные тревога и страх; он думает, что скоро умрет или сойдет с ума, а тело сигнализирует о своем состоянии аритмией, сбивчивой моторикой и холодным потом. Знать все это довольно неплохо для общего развития, но как помочь другому человеку — уже совсем другой вопрос. — Слушайте, — я присела напротив, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Ему становилось хуже. — Это ведь только в вашей голове, так ведь? Вы в безопасности. Можно я возьму вашу руку? Голова незнакомца с глухим стуком прислонилась к стене позади, в его глазах блестела влага. Он не дал мне разрешения, потому что просто не мог, поэтому, мгновение помедлив, я несмело обхватила пальцами его ледяную полусжатую ладонь. Я никак не помогала. Чуткость и эмпатия не гарантировали решение чужой проблемы. — Я вынуждена позвонить в скорую. На этих словах мои пальцы оказались сжаты так сильно, что я почувствовала, как плотно и болезненно кости фаланг трутся друг о друга. Это, видимо, означало нет. Я была в растерянности. — Хотите мы пойдем внутрь? Там тепло и совсем никого нет. Снова молчание, перебивающееся тяжелым хриплым дыханием. — Помогите мне поднять вас. Ну же. Поможете? — я слабо пошевелила его за руку и поднялась на ноги, которые успели затечь из-за неудобного положения. Пришлось сначала мягко, а потом уже сильнее потянуть его на себя. Это должно было быть легко, учитывая его смехотворный вес, но это тело оказалось настолько напряженным и задеревенелым, что сделалось непослушным и не подотчетным даже своему хозяину. С моей помощью он поднялся на ноги, но весь медленный путь, который мы вместе в неловкую полуобнимку проделали до двери кофейни, я гадала: он согласился, чтобы принять помощь, либо это сказывалось его «ведомое» состояние? Внутри я посадила его на стул, поспешно налила ему воды и поставила перед ним на стол. — Нужно сделать хотя бы глоток. Если честно, я действовала интуитивно. Размеренно дышать он пытался и без меня, но вряд ли был в состоянии пойти налить и уже тем более попросить воды. Из-за усилившегося тремора рук вода выплескивалась из стакана, и мне даже показалось, что при попытке сделать глоток, он всхлипнул. — Послушайте, — я провела ладонью по волосам, — я совершенно не знаю, как вам помочь, но лично меня успокаивает музыка. Вот эта. Почти в отчаянии я села на банкетку, открыла крышку пианино и бегло проиграла первые ноты «HistorietteNo.5» Фабрицио Патерлини. Настроя играть не было, я была в раздрае из-за испорченного вечера, но пальцы по привычке продолжили воспроизводить музыку, которую я знала наизусть еще с подросткового возраста. В этой мелодии меня всегда поражал и вдохновлял накал трагизма и одновременно прилив умиротворения. Одно из лучших произведений неоклассики стоило играть как подобает, и я распрямила спину, приподняла подбородок и обернулась в ничем не затуманенный сгусток ощущений. Я играла душой, а не пальцами, играла самозабвенно, играла-играла-играла, пытаясь угнаться за смыслами, спрятанными под шлейф минорных звуков, но они ускользали от меня, точно хотели остаться неразгаданными, чтобы за ними гнались еще сильнее и быстрее...Я закончила с замиранием сердца, словно совершила прыжок с высокого трамплина, несмотря на логически спокойное завершение композиции. На пару мгновений я даже забыла, что находилась в кофейне не одна, потому что за столиком стало тихо. Я обернулась. Молчаливый гость сидел, широко распахнув глаза. Его руки и тело больше не дрожали, и взгляд прояснился, словно приступа панической атаки вообще не было. Никакие слова не лезли на ум. Гость наконец нормально сделал глоток из стакана, на негнущихся ногах встал и проследовал к выходу. У меня ушло около пятнадцати секунд на осознание, чтобы я последовала за ним. Я выглянула на улицу и негромко прокричала удаляющейся фигуре: — Позвольте хотя бы вызвать для вас такси! Но он, конечно же, не ответил. Так закончилась моя шестнадцатая смена.