Глава 4. Кулинарная Атака

Решение Иорвета было встречено не молчаливым согласием, а гулом напряжённого недоумения. Раздать часть и без того скудных, кровью добытых припасов какой-то свалившейся с неба чужеземке? Это пахло безумием. Но приказ есть приказ. Молодой эльф с глазами, полными скепсиса, принёс Мако тощую болотную птицу, больше похожую на большого воробья, маленький мешочек с грубой желудёвой мукой и указал взглядом на разрешённую для осмотра зону у ручья. Мако не стала ждать, пока сомнения возьмут верх. Она взяла командование на себя с такой естественной, безраздельной уверенностью, будто всегда здесь была шеф-поваром. Её голос, звонкий и властный, разрезал гнетущую атмосферу лагеря. — Ты! — она указала на ближайшего эльфа, едва успевшего снять стрелу с тетивы. — Воды! Чистой, из ручья, не из стоячей лужи! Большой котёл! — Вы двое! — её палец указал на двух других, выглядевших помоложе. — Ножи есть? Режьте эти коренья! — Она схватила один из жалких корешков и продемонстрировала быстрые, точные движения. — Тонко! Видите, как я? Соломкой! Нет, ещё тоньше! Это нужно для быстрой прожарки! — Муку сюда! И… э-э-э, эту древесную труху тоже, — она с отвращением, но деловито кивнула на мешочек с растёртой в пыль корой. — И эти ягоды… кислятина, но сойдёт для соуса. — Дров! Ещё сухих дров! — её команда прозвучала так, что несколько эльфов инстинктивно рванулись к поленнице. — Огонь должен быть жарким, но управляемым! Угли, а не языки пламени! Лагерь, привыкший к тихим, отрывистым командам Иорвета, замер в ступоре. Никто никогда не отдавал приказы с такой яростной, энергичной уверенностью. И что страннее всего – эльфы начали подчиняться. Не из страха, а из гипнотического воздействия её несгибаемой воли. Она не просила – она требовала во имя общей цели, и эта цель пахла так соблазнительно. Она работала как одержимая. Её руки, сильные и ловкие, замешивали тесто из жалкой желудёвой муки и древесной пыли, но под её пальцами серая, неаппетитная масса вдруг стала эластичной и податливой. Она споро ощипала и разделала тощую птицу, её движения были резкими, точными, без единого лишнего жеста – словно она рубилась на тренировке по кендо, а не готовила ужин. Она швыряла в новый – насколько это было возможно в их условиях – тщательно вычищенный котелок нарезанные коренья, найдя на опушке пучок дикого лука и несколько ароматных трав, которые эльфы считали бесполезными. Она делала всё это с таким глубинным, интуитивным знанием дела, что даже старый, покрытый шрамами эльф, выполнявший роль лекаря, одобрительно крякнул, наблюдая за её действиями. И тогда по лагерю пополз запах. Сначала робкий, едва уловимый – аромат дикого лука, шипящего на раскалённом камне, который она использовала как сковороду. Потом – густой, мясной дух, когда кусочки птицы подрумянились в собственном жиру, смешавшись с дымом от углей. Затем – глубокий, землистый запах тушёных кореньев и трав, сливающихся в котле в единую, булькающую массу. И, наконец, тот запах, что свёл с ума всех разом – сладковатый, хлебный, невероятно уютный аромат лепёшек, которые она пекла прямо на углях, прижимая их плоским камнем. Они подрумянивались, надувались, становясь золотистыми и пышными – настоящее чудо из ничего. Это был не просто запах еды. Это был запах жизни, дома, сытости – всего того, чего этот лагерь был лишён веками. Запах, который стёр в памяти горький дым костров отчаяния. Желудки эльфов заурчали хором, звук был громче рычания болотной кошки. Слюна, давно забытая организмом впустую, потекла рекой. Ненависть и настороженность в их глазах сменились животным, первобытным голодом и жгучим, почти религиозным любопытством. Они сгрудились вокруг, не угрожающе, а как заворожённые дети у витрины кондитерской. Мако, не обращая внимания на пристальные взгляды, сняла пробу ложкой с края котла. Она причмокнула, буркнула про себя: «Соли не хватает. И перца. Ну, хоть трав этих набросала… Ладно, сойдёт и так». Она налила первую пробную порцию в деревянную чашку и, не глядя, сунула её тому самому эльфу, который принёс воду – своему недавнему обвинителю. — На! Попробуй! И скажи честно – лучше твоей варёной коры и когтей? Эльф, ошеломлённый, машинально взял чашку. Он посмотрел на густое, дымящееся рагу, где кусочки мяса переплетались с золотистыми кореньями и зеленью. Понюхал. Его ноздри задрожали. Глаза округлились от недоверия. Он медленно, почти благоговейно, зачерпнул ложку, отправил её в рот… и замер. Лицо его исказилось неожиданной гримасой. Щёки затряслись. В его глазах отразилась целая буря: шок от незнакомого, богатого вкуса, недоверие к собственным ощущениям, воспоминание о чём-то далёком, почти стёртом из памяти, и, наконец, чистый, немой восторг. Он сглотнул. Затем проглотил всё, что было в ложке. Потом… он начал хлебать прямо из чашки, обжигаясь, задыхаясь, не обращая ни на что внимания. Закончив, он облизал чашку дочиста, посмотрел на Мако с выражением, которого она никогда не видела, потом перевёл широко раскрытые глаза на Иорвета. — Командир… — его голос дрожал, срывался на шёпот. — Это… Это как в старых песнях… Как рассказывала бабка… До Войн… До Нильфгаарда… До… всего… Этот тихий, прерывистый возглас стал сигналом. Тишина взорвалась. Апокалипсис аппетита начался. Эльфы, забыв про гордость, про осторожность, про вековую вражду с людьми, ринулись к котлу и жаровне с лепёшками. Это был не беспорядок – это было священное таинство утоления голода. Мако встала у котла, командуя раздачей с энергией дирижёра, ведущего оглушительную симфонию: — Не толкаться! Построиться! Порции всем хватит! Тебе две лепёшки! — она ткнула пальцем в самого тощего подростка. — А ты – три, видишь, кости уже сквозь кожу лезут! ЕШЬ, я сказала! — Медленнее! Подавишься! Не глотай кусками! Запивай травяным отваром! — Добавки? После первой порции! Сначала все поесть должны! Дисциплина! Лагерь погрузился в благоговейное, жадное чавканье. Стоны удовольствия смешивались с икотой и сдержанным смехом – звуком, который, казалось, не звучал здесь никогда. Они ели так, будто боялись, что это сон, что еда вот-вот исчезнет. А Мако, пока они ели, уже не смотрела на них. Её взгляд, критический и оценивающий, скользил по опустевшим мешкам, по остаткам припасов. Её мозг, переключившись с режима «шеф-повар» на режим «снабженец», уже работал на пределе, составляя безрадостные расчёты: «Кореньев осталось на два дня, если вприглядку… Муки – в обрез, хватит на один такой же ужин… Белка критически не хватает… Нужно искать источники. Рыбу в ручье ловить? Ставить силки на мелкую дичь? Грибы, ягоды, съедобные водоросли…» Она уже не просто накормила их один раз. Она взяла на себя ответственность за их сытость. И в этот момент, стоя у дымящегося котла и глядя на жадные, но уже не такие отчаянные лица, она почувствовала нечто более важное, чем магия Юпитера. Она чувствовала себя нужной. Это было священнее любого боя.