Глава II. Излечение

Перед глазами всё поплыло. Сакура уже не чувствовала ни кожи под своими руками, ни боли в теле, ни даже собственных эмоций. Всё растворялось, превращалось в вязкую туманную пустоту. Лицо Какаши — её Какаши — искажалось, таяло, будто чужое. Казалось, она смотрит сквозь толщу воды: черты расплываются, становятся непонятными, чужеродными. Она вливалась в это тело. Отпускала всё, что у неё было. Каждую каплю чакры, даже ту, что столько лет копила в печати Бьякуго. Вливала отчаянно, судорожно, будто этим дыханием можно вырвать его обратно к жизни. И тело под её ладонями оживало. Оно цвело, затягивалось, реагировало на её прикосновение. Но чем глубже она погружалась в лечение, тем страннее становились ощущения. Чакра раненого отвечала ей. Но это была не та чакра, которую она знала. Не знакомый ровный ток её сенсея, не усталое мерцание копирующего ниндзя. Эта чакра была иной — плотной, тяжёлой, слишком горячей. Она будто впитывала её силу, становилась похожей на её собственную. Словно они сливались. Сакура замерла на миг, поражённая, но тут же заставила себя не думать об этом. Потом. Потом я разберусь. Сейчас главное — спасти его. Она влила в него всё, что могла. До дна. До пустоты внутри. Но даже с Бьякуго это было опасно. Даже с Бьякуго… ей казалось, что она отдаёт больше, чем возможно. В конце концов, там, где ещё недавно зияли раны, остались лишь красные следы, будто ожоги на коже. Больное месиво плоти обратилось в гладкую поверхность, только лёгкая впадина напоминала о том, что здесь была смертельная пробоина. Сакура обессилела. Колени подломились, руки дрожали. Она рухнула прямо на его грудь, уже не различая дыхания ни своего, ни его. ~~~ Там, где Сакура провалилась в темноту, другой человек открыл глаза. Его взгляд был мутным, расплывчатым. Будто мир не хотел возвращать его обратно. В памяти мелькнул сон — странный, вязкий, как дым. Там было что-то мягкое, светлое. Тепло, которое напоминало цветок, раскрывающийся под ладонью. Но стоило попытаться удержать этот образ — он рассыпался. Лишь лёгкий след оставался в груди, как от чужой чакры, переливчатой и чуждо-родной одновременно. Итачи медленно втянул воздух. В комнате пахло камнем и влагой. Окна не было, но в стене виднелась узкая прорубь для воздуха. Всё было просто и грубо, как в полевых казармах. Он сразу понял, где находится: Кагеяма. Гора, за которую они проливали кровь. Значит, всё же — они её удержали. На миг в груди разлилось облегчение. Он попробовал пошевелить руками, и тут же воспоминания обрушились, как камни. Отец. Джирайя. Бой на вершине. Фугаку сошёлся с Жабьим Саннином. Удар за ударом, земля тряслась от их столкновения. Наруто ворвался в бой, и отец едва держал натиск. Итачи помнил, как сердце сжалось — он рванулся вперёд, прикрыть, спасти, успеть. Молния Какаши разорвала воздух — и потом боль, пронзающая всё тело. Вспышка света, и тьма. — Ты очнулся. Голос вывел его из воспоминаний. Саске стоял рядом, в полумраке. Его лицо было бледным, взгляд тяжёлым. — Что произошло? — тихо спросил младший брат. Итачи перевёл взгляд на потолок, а потом обратно. Голос его был глухим, но ровным: — Отец сражался с Джирайей. Наруто вмешался. Я попытался защитить его… но это не помогло. Он пал. А меня пронзил Какаши. Саске опустил глаза. — Понятно, — сказал он глухо, почти шёпотом. Потом добавил: — Я рад, что ты жив. Итачи чуть сжал веки. — У нас нет медиков, способных излечить такие раны. Как я выжил?.. Саске резко отвернулся, прервав его. — Об этом поговорим позже. Он сделал шаг к двери. — Я должен сообщить остальным, что ты очнулся. И вышел, оставив брата одного. Итачи долго смотрел на дверь, захлопнувшуюся за его братом. Мысли роились в голове. Если они были в казарме Кагэямы — значит, гору всё-таки взяли и удерживали. Иначе они бы уже отступили. Он поднял одеяло, взглянул на грудь. Он не был дураком. Он знал эту технику — Райкири. Даже если молния не пробила его насквозь, она должна была разорвать внутренности в клочья. Но на груди остался лишь след — будто ожог. Кожа свежая, чувствительная. Никакого месива, которое должно было остаться от той атаки. Итачи провёл ладонью по телу, задержал руку на месте, где должна зиять смертельная рана. Это было неправильно. Чуждо. В памяти вспыхнули обрывки: крик, молния, тьма. И ещё что-то — мягкое свечение, голос, это ощущение... Но всё это рассыпалось. Он нахмурился. Кто спас меня? Его мангекё всё ещё гудел в глубине глазниц. Он вспомнил, как в последний миг пытался затянуть врага в иллюзию, и то, сколько сил это стоило. Но он был выносливым шиноби, должен был держаться. А теперь — вместо боли в груди было другое: странное чувство, будто тонкая игла медленно вонзалась в сердце. Не рана. Не физическая боль. А что-то иное. Как будто он что-то потерял. Забыл. И это забытое терзало его изнутри. Он сел. Медленно, осторожно — и поразился, что смог. Что вообще мог сидеть, дышать, двигаться после того, что произошло. Это невозможно. После Райкири я не должен быть жив. А если жив — я не должен быть в состоянии даже приподняться. Итачи уставился в потолок. Пустая каменная комната. Казарма Кагеямы. Всё логично. Всё просто. Но логика рушилась от одного вопроса: кто исцелил его? Раздражение нарастало. Он забыл спросить Саске, сколько пролежал без сознания. И теперь это казалось важнее всего. Он нахмурился. Его ждала ответственность. Отец пал. Теперь он — Глава. Он должен был собрать клан, вести план к завершению. Очень скоро прибудет Орочимару. Вторая часть задуманного начнётся. Но в груди жгло чувство утраты. Незримой, непонятной. Как заноза, которую не достать. Итачи провёл рукой по рубцу, сжал кулак. Это было его тело, но как будто одновременно стало совсем чужим. Мне нужно понять, что произошло. И поговорить с Саске. ~~~ Орочимару всегда умел казаться терпеливым. Он редко повышал голос, редко показывал истинные эмоции. Но Саске чувствовал: на этот раз он зол. — Я не люблю, когда воруют моих пленников, — голос змеи тянулся мягко, но в каждом слове сквозило раздражение. — Знаешь ли, это… неприятно. Он скользнул взглядом по Саске. Медленно, будто смаковал его молчание. — И ещё меньше мне нравится, когда травмируют моих людей. Саске встретил его взгляд — холодный, равнодушный. — Они восстановятся. — Возможно, — Орочимару чуть склонил голову, его губы вытянулись в тонкую усмешку. — Но осадок всё равно останется. Молчание затянулось. Саске стоял неподвижно, словно камень, а змеиный саннин шевелил пальцами, будто сдерживал желание сжать ему горло прямо сейчас. — Я хочу увидеть Итачи, — наконец сказал Орочимару, резко переводя разговор. В глазах Саске что-то вспыхнуло и тут же угасло. Он молчал. — Ах… так вот в чём дело. — Его голос стал тихим, почти ласковым. — Не бойся. Я знаю, что произошло. Он сделал шаг вперёд. — Иначе зачем бы ты украл девчонку? Напряжение в воздухе, казалось, можно было резать ножом. — Судя по всему… — Орочимару улыбнулся шире, показывая зубы. — У неё всё получилось. Саске не ответил, но его пылающий взгляд был куда красноречивее любых слов. Коридоры Кагеямы были сырыми, тёмными, тусклый свет факелов бросал на стены пляшущие тени. Саске шагал первым, за ним — Орочимару и ещё трое его приближённых: высокий беловолосый юноша с больным видом, двое молчаливых ниндзя, лица которых терялись под масками. Они двигались почти бесшумно, словно змеи, ползущие в тени. Саске коротко бросил через плечо: — Они останутся здесь. Он имел в виду охрану. Люди Орочимару нехотя остановились. — Идём, — сказал он уже самому саннину. Они спустились вниз, вглубь казарм, к комнате, где отдыхал Итачи Учиха. У неприметной двери Саске остановился. — Подожди здесь, — коротко сказал он Орочимару и вошёл внутрь. За дверью Итачи сидел на кровати, опираясь спиной на стену. Лицо было свежим, взгляд усталым, но ясным. Короткий обмен фразами — и Саске вскоре снова вышел. — Можешь войти. Он остался у двери, закрыв её за спиной саннина. Внутри Орочимару, чуть изогнувшись, как змея, скользнул к койке. Его жёлтые глаза сверкнули. — Рад видеть тебя, Итачи-сан. Выглядишь куда бодрее, чем рассказывали мои люди. Старший Учиха криво усмехнулся. — Соболезную. Фугаку пал… но ты станешь хорошим главой клана Учиха и достойным Курокаге. Кагемура только выиграет от твоего лидерства. Итачи чуть склонил голову в знак благодарности и согласия со словами Орочимару. Он явно не любил сидеть беспомощно, но пока не мог подняться. — Что насчёт второй части плана? — наконец спросил он глухо. — Мои люди уже занялись этим, — ответил Орочимару, тянуще, словно смакуя каждое слово. — Захват ближайших территорий и рудников займёт пару дней. Всё идёт по плану. Змеиный саннин склонил голову набок. — Но есть и неприятности. Твой брат, спасая тебя, вывел из строя нескольких моих людей. И… украл пленницу. Итачи перевёл на Саске взгляд. — Он действовал не из неуважения к тебе, Орочимару. Ситуация требовала быстрых решений. Саске едва заметно дёрнул уголком губ, словно в усмешке. Орочимару в ответ расплылся в своей неприятной, почти ласковой улыбке. — Да, но убытки придётся компенсировать. Например… вернуть девчонку. Или… уступить кое-что ещё. — Ты требуешь слишком многого, — резко сказал Саске. Итачи перевёл взгляд на брата. — Саске. Выйди. Тот хотел возразить, но наткнулся на холодный взгляд Итачи и подчинился, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тишина. — Прекрати играть, — тихо сказал Итачи, глядя на Орочимару. — Что ты хочешь сказать? Глаза саннина блеснули, губы растянулись в улыбке. — Твоя рана. Её исцелил не кто-то из твоего клана, не твои резервы. Это сделала ученица Цунаде. И какой ценой? Итачи чуть прищурился. — Ты чувствуешь это, не так ли? — прошептал Орочимару, склоняясь ближе. — Чужая чакра внутри тебя. Не твоя. Она слилась с твоей плотью. Это… занятно. Рука Итачи невольно легла на грудь, туда, где оставался след от раны. Орочимару прошипел: — Тебе повезло, что Саске не убил её сразу после того, как она закончила. Это было бы в его духе: устранить свидетеля. Но он переживал за тебя так сильно, что решил оставить её… на всякий случай. Итачи резко сжал кулак на груди. — Что ты хочешь этим сказать?! — повторил он повышая голос, что было совсем на него не похоже, впившись взглядом в Орочимару. Тот лишь мягко усмехнулся, склонив голову, будто змея перед броском. — Ну же, ты ведь чувствуешь это, не так ли? — прошипел он. — Твоя чакра… изменена. Переплетена с чужой. Жёлтые глаза блеснули. — Немногие знают об этом. Почти никто. Потому что это — запрет. Первая клятва, которую дают все медики. Нарушать её нельзя. Но твоя милая спасительница, Харуно Сакура, сделала то, чего не должна была делать. Итачи нахмурился. Орочимару продолжал, явно наслаждаясь моментом: — Если медик, вливает в умирающего слишком много своей чакры… он связывает его с собой. Навсегда. Такой человек становится зависим. Не от силы клана, не от собственной воли — а от присутствия этого медика. Без него он чахнет. День за днём. Каналы истончаются, чакра угасает… и, в конце концов, смерть. Он сделал шаг ближе, голос стал почти ласковым: — Именно поэтому это запрещено. Если бы эта тайна стала известна, многие бы захотели использовать такую силу в своих целях. Поэтому всем рассказывают сказки про то, что в итоге умирают оба, если резерв истощен. В целом, чаще всего именно так и происходит. Но тебе повезло. Итачи молчал, но пальцы сжались так, что побелели костяшки. Орочимару прищурился: — На твоём месте я бы держал её рядом. И лучше всего… женился. Никто не удивится: победа над Конохой, унижение Цунаде, ученица Хокаге в постели Учиха. Думаю, вашим старейшинам это даже понравится. Итачи приподнял голову. Его взгляд стал ледяным. — Хватит. — Или, конечно, — Орочимару улыбнулся шире, — ты можешь отдать её Саске. Но… тогда она не всегда будет у тебя под рукой. Не так удобно, не правда ли? Итачи резко поднял глаза. И в следующее мгновение мир перевернулся. Гендзюцу накрыло Орочимару, как ледяная вода. Он даже не успел пошевелиться. Перед ним стояли тысячи ворон, их крылья хлестали, превращая реальность в сплошной чёрный хаос. Тьма смыкалась, давя, ломая каждую мысль. Никогда. Не смей. Об этом говорить. Голос Итачи звучал внутри его головы, как раскат грома. Орочимару попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Сопротивляться было бесполезно. Никогда прежде иллюзия Итачи не была такой яростной. Чужая сила, та самая, что влилась в него вместе с исцелением, позволила ему дойти до предела. Мгновение длилось вечность. Когда иллюзия рассеялась, Орочимару тяжело дышал, губы его дрожали. Он не сказал больше ни слова. Лишь откинулся назад, прикрыл рот рукой и, скользнув змеиной походкой, вышел за дверь. Итачи остался в тишине. В его груди всё ещё жгло — чувство потери, смешанное с гулом чужой чакры.